Страница 64 из 269
— А кто ему клеем залил? Сам, что ли? Или баба? — спросил Загуба. — От ревности, поди? Ну и бабы! — Вдруг задохнулся от шерлок-холмсовской догадки: — Неужто Косая?!! Вот блядь! Он же ей в дети годится!
— Подожди, Микола! Остынь, — сказал Степняк и показал на трех старух в дальнем конце кладбища: — Приведи тех женщин, нам понятые нужны, чтоб акт составить.
Позже, после формального допроса Глотникова и Косой, Степняк еще час провозился в мусорных ящиках на задворках больницы, весь провонял там гнилыми окровавленными бинтами, тампонами и прочими больничными отбросами, но нашел-таки килограммовый кусок клея «БФ», грязный, облепленный зелеными мухами и червями, но хранящий в себе, как впаянный, половой орган и гениталии Виталия Сташевского.
Мысленно похвастав этой добычей перед женой («Ну, Васыль! Орел!» — скажет она) и в то же время усмехнувшись некоторой экстравагантности этого вещдока, Степняк обмыл окаменевший кусок клея, завернул в газету «Коммунист Краснодара» и спрятал в портфель.
Затем был долгий и нелегкий допрос продавщицы единственного в Качаловке хозяйственного магазина. Но и тут Степняка ждала удача: после «не знаю», «не помню» и «тут сто людей на дню заходит» продавщица достала толстую папку с накладными и квитанциями, и среди этих накладных Степняк уже сам обнаружил, что ровно неделю назад Щадов, главный бухгалтер колхоза «Заветы Ленина», купил
по перечислению
пять банок клея «БФ» общей стоимостью 4 рубля 48 копеек.
Эти 4 рубля 48 копеек почему-то особенно допекли Степняка. Все в этом преступлении было сделано нагло, грубо, почти открыто, но то, что даже орудие убийства — клей «БФ» — преступники купили не на свои, а на колхозные деньги, — именно это взбесило Степняка.
И когда вечером он уже в Антоновке, в колхозе «Заветы Ленина» допрашивал преступников, то не мог избавиться от подступающего к горлу чувства тошноты. Нет, его не стошнило на кладбище при виде изуродованного покойника. И его не тянуло в тошноту, когда он голыми руками рылся в гниющих больничных отбросах. Но сейчас, допрашивая этих
руководителей,
этих
хозяев
страны, ему хотелось блевануть им прямо в их сытые, хорьковые партийные ряшки.
Потому что даже на допросе они вели себя не как преступники, пойманные с поличным, а как хозяева, уверенные, что им все сойдет с рук. Конечно, ни председатель колхоза, ни парторг не сказали Степняку, сколько они платят
наверх
за свои руководящие должности. Но это он знал и без них, ведь он работал в УГРО. И там, меж своих, было известно, что
каждый
председатель колхоза ежегодно платит 200 тысяч рублей секретарю райкома, а тот, собирая
оброк
в своем районе, должен половину отдать наверх, в обком партии. А сколько из обкома идет в Москву, в Кремль — этого никто не знал, хотя и пытались высчитать. Конечно, в других областях и ставки другие — где ниже, а где выше, но в таких плодородных зонах, как Ставрополье, Кубань, Краснодар, даже место начальника районной милиции стоило сто двадцать тысяч…
Но одно дело было — знать, слышать не то догадки, не то правду, а другое — вот так, лицом к лицу увидеть, что этот
новый класс,
это руководящее страной
быдло,
купило себе индульгенцию даже на варварское убийство. В наглости своей они не отрицали и преднамеренный сговор, но говорили, что хотели не убить Сташевского, а только «поучить». И на это «поучить» нажимали старательно,
подсказывая
Степняку, как он должен повести их дело. Им и в голову не приходило, что он приехал сюда не для того, чтобы выгородить их и защитить от обвинений матери Сташевского, а по своему собственному почину — свершить правосудие!
Что касается мотивов преступления, то они поначалу не хотели вдаваться в подробности, хотя Степняк уже знал эти подробности от Клавдии Сташевской, матери покойного.
Прошлым летом Виталий Сташевский окончил Краснодарский сельскохозяйственный институт и с дипломом агронома вернулся в родную деревню. Председатель колхоза «Заветы Ленина» тут же назначил его главным агрономом, поскольку до этого в колхозе не было ни одного дипломированного специалиста. По случаю назначения был, конечно, вечерний сабантуй, колхозное начальство поднимало тосты за то, что теперь у них агроном c высшим образованием, и самое главное — свой, местный парень, которого они «знают с пеленок» и которого они «своими руками вывели в люди, пять лет ему колхозную стипендию платили».
Но буквально через несколько дней начались первые конфликты. Новый агроном замерил все колхозные поля, бахчи и сады и обнаружил, что в отчетных документах площадь активного земледелия занижена в три раза. Таким образом, урожаи, полученные на больших площадях, переводили (на бумаге) на меньшие площади и рапортовали в райком партии и в область о рекордных показателях. А поскольку подобные «сводки» положено отправлять наверх каждый месяц, наступило время и новому агроному ставить свою подпись под этой «липой».
Однако Сташевский отказался подписать липовые отчеты.
Так началась война между 27-летним агрономом и всем остальным руководством колхоза «Заветы Ленина», которое до его появления жило спокойно и воровало так, как все вокруг воруют.
Ни лесть, ни попытки подкупа, ни увещевания матери не могли сломить молодого Сташевского. «Я не буду
жить по лжи»,
— сказал он странную для матери фразу, не подписал липовые документы, и они ушли «наверх» без его подписи. Афонин, председатель колхоза, написал сопроводительное письмо, в котором объяснил, что старший агроном колхоза тяжело болен и подписать сводки не может.
Тем бы дело и кончилось, если бы в это время не поспели ранние яблоки в садах, а на бахчах — дыни и арбузы, которые и были главным источником доходов колхозного начальства. Метод был прост: восемьдесят процентов того самого
рекордного
урожая, о котором рапортовали для получения наград, списывали теперь как потерю от стихийных бедствий — ливневых дождей, налетов колорадского жука, саранчи, быстрого гниения из-за отсутствия складов и т. д. Вслед за этим тонны отборных, но списанных как гниль яблок и дынь грузили в полученные за взятку вагоны и везли в Сибирь, в заполярные Дудинку, Норильск и Воркуту, где цена яблок на черном рынке доходила до 10 рублей за килограмм. За год только яблоки приносили руководителям колхозов до миллиона рублей чистоганом.