Страница 27 из 269
Теперь, в Салехарде начальник геологоразведочной партии Вячеслав Наумов — бородатый гигант, в унтах и меховом комбинезоне — уселся за наш стол и сказал мне, что, услышав по местному радио о съемках моего фильма, прилетел сюда из тундры на вертолете. Тут к нам подошла официантка и, обняв нас обоих за плечи, интимно произнесла:
— Ребята, знаете, я в Заполярье уже одиннадцать лет. И, как вы понимаете, в моей жизни было много объятий. Но чтобы
так
обнимались, я еще не видела…
После завтрака я повел Славку по дощатым тротуарам Салехарда в местную школу, взял у директора школы ключ от зала, где стояло пианино, усадил там Славу за этот инструмент и приказал:
— Играй!
Он отказывался, сопротивлялся, вскакивал со стула, но я сказал, что, если он не сыграет мне музыку из «Чайки умирают в гавани», он мне не друг. И он положил руки клавиши. О, нужно было видеть эти руки геолога, месяцами живущего в заполярной тундре! Мозолистые, огрубевшие, обмороженные, распухшие от комариных укусов и въевшейся в них солярки, они были похожи на клешни гигантских вареных раков. И этими клешнями он начал играть. Я видел и даже чувствовал боль, которая пронизывала эти пальцы, я видел, как они шевелились, медленно ползая по клавишам и с натугой, с болью убыстряя свой принужденный бег…
Руки Карена Гаспаряна напомнили мне Славкины руки — большие, с толстыми пальцами виолончелиста, они непроизвольно шевелились вслед за пальцами кузнечика-контрабасиста — нет, я вру! не вслед! а сами по себе! они жили самостоятельно и играли по-своему…
И, конечно, меня ужасно интриговало, кто же из музыкантов владеет подругой Элижабет, этой знойной Кармен, молча сидевшей в углу, как соблазнительное пирожное в освещенной неоном витрине. (Хотя для таких нищих псов, каким я был в этот первый венский вечер, лучше облизнуться и тут же уйти, не расходуя слюну, а сохранив безразличный байроновский вид.) Впрочем, ни один из музыкантов не уделял этой Кармен видимых знаков внимания, и она, казалось, тоже не выделяла никого из них, а сидела недвижимо, как ярко раскрашенная дымковская игрушка.
Но вот музыканты, подчиняясь непонятно какому знаку, вдруг затихли, расположились по какому-то порядку, тоже ведомому им одним, и по кивку петушка-саксофониста негромко заиграли все вместе. Это, как я понял, было вступление, потому что только теперь Франц Когелман открыл футляр, достал из него свою трубу, продул не спеша мундштук, насадил его на трубу и… Без всякой подготовки, одним коротким движением Франц поднес инструмент к губам, вступил в мелодию и уверенно, как истинный лидер, тут же вырвался вперед и повел за собой весь оркестр. Только толстый парижский тромбонист погнался за ним, не отступая, и вот они уже вдвоем повели этот музыкальный марафон, то уступая друг другу лидерство и давая возможность солировать, то вновь состязаясь в скорости и высоте своего полета.
Боже мой, что случилось с руками Гаспаряна! Они затрепетали, как птичьи крылья, они вдруг обрели невесомость и легкость перст Майи Плисецкой, они вытягивались вдоль незримого грифа и воображаемых струн, ласкали их, щипали, дергали…
В два часа ночи, когда я уже совершенно ошалел от этих тамтамов, хрипящего и скулящего саксофона, визжащих тромбонов, трепещущей флейты и жаворонкозвучной трубы Франца, худосочная Элижабет наклонилась ко мне и сказала:
— Мой телефон 57-08-184, ты запши, а то забудешш.
Я еще изумленно хлопал ресницами, когда парижский тромбонист подхватил ее за цыплячью задницу и унес, а Карен сказал мне:
— Ты помнишь, что нужно спросить у Франца?
Но спрашивать не пришлось, по дороге в гостиницу Ингрид сказала:
— Переведи своему другу: во время концерта Франц видел его руки. Мы поедем в Гамбург without his money, без всяких денег.
* * *
…А назавтра мы приходим в ХИАС, американскую благотворительную организацию, которая вместе с Еврейским обществом содействия иммигрантам «Джойнт» занималась нашим транзитом из Вены в США, Канаду и в Австралию. Это в центре Вены, на площади Брамса, дом номер 3, второй этаж.
Я уже отдохнул в отеле, искупался под умывальником (поскольку душевая в отеле отдельно и стоит аж сорок шиллингов!), побрился, и в прекрасном венском метро, где мелодично звенит какой-то звонок, предупреждая, что двери закрываются, где кондиционер обволакивает вас свежим воздухом, где чистые холеные австрийцы стоят друг от друга не ближе, чем в полуметре, чтоб у каждого была своя зона независимости, — в этом метро я проехал из отеля «Цум Тюркен» в центр города, а потом еще шел, гуляя, по просторным и уютным венским улицам, которые, на наш советский взгляд, можно довести до этой сияющей чистоты, только если мыть и дома, и тротуары, и мостовые дорогим ароматным шампунем.
Я шел, вдыхая воздух свободы, распрямляя плечи и спину на манер этих австрийцев и уже ощущал себя почти иностранцем. Все вокруг было просторно и многоцветно, красиво и доброжелательно — совсем так, как и должно быть в человеческой жизни. Казалось, я просто вернулся домой после сорокалетней — с момента рождения — командировки в другой, неразумный мир…
И вот — за углом — эта крохотная и аккуратная площадь Брамса. Мама моя! Мне даже не нужно искать номер дома — я уже издали вижу эту черную и серую советскую толпу у подъезда! А что ты хотел, тут же говорю я себе, чтобы эти люди за один день стали западными людьми? Вновь опустив свои еврейские плечи, я пробираюсь через толпу и по каменной лестнице поднимаюсь на второй этаж. Я уже не удивляюсь — тут, на втором этаже, где разместились ХИАС, «Джойнт» и израильское агентство «Сохнут», всё выглядит, как в «Цум Тюркене» и даже похлеще. Маленький узкий коридор и крохотный холл забиты людьми, как в фильмах о революции в эпизодах посадки буржуев на последний пароход из Одессы в двадцатом году. Тесно, люди стоят спина в спину и затылок в затылок. Где уж тут австрийские стандарты «зон независимости»! — это как очередь за хлебом в 1947-м. Дети ревут от духоты и стервозности, и люди, одетые, как и я, в новые костюмы, купленные перед выездом, чтобы «выглядеть как люди», но не ставшие от этого иностранцами, толпятся у дверей «Сохнута», ХИАСа и «Джойнта» и осаживают рвущихся без очереди:
— Тише! Вы уже не в Одессе!
— Мама, идите сюда, уже наша очередь! Стойте тут, наконец!
— Товарищи, я вам скажу, что такого безобразия нет даже в ОВИРе — чтобы целый день держать людей в такой духоте, да еще с детьми!
— А что вы хотите, когда КГБ сразу выбросило вдруг такую кучу народу?