Страница 157 из 269
Давно это было. Господи, неужели ты помнишь и не прощаешь даже такое давнее? В те годы царствовал в Итиле дед Иосифа, досточтимый Песах, а самому Иосифу было только пятнадцать лет, и отец отправил его в поход с заместителем деда раб-Хашмонаем, потому что не закален был тогда юный Иосиф ни духом, ни сердцем, ни мышцей. И дошли тогда их кони до русского города Киева, разгромив и град, и деревни русов и пленив много русских мужчин, женщин и детей в наказание за пьяный погром, который учинили русы в Киеве, на Подоле, иудеям-ремесленникам. И послал тогда раб-Хашмонай в шатер Иосифу, внуку царя своего, самый большой подарок, который отнял у себя, у своего сердца. Пятнадцать самых юных русских красавиц послал к его шатру раб-Хашмонай для выбора и утешения плоти, и в затруднении стоял тогда пред этими девами молодой наследник итильского трона. Конечно, он уже был мужчиной к тому моменту, но робость мальчика вошла к нему в сердце. Ведь не видели дотоле его глаза такой красоты. Все было странно, волнующе и ново в этих девах для молодого черноволосого Иосифа — их тонкие, как у русалок, волосы цвета меда, их сине-зеленые глаза в опушке густых ресниц, их маленькие груди, закрытые круглыми накладными коробочками, их стройные, белые и тонкие, как морские водоросли, тела и длинные белые ноги. И не знал Иосиф, кого из них выбрать для своего удовольствия, потому что все они были прекрасны лицом и белы телом и стояли пред ним с опущенными в землю глазами. И вдруг самая юная из них, не старше двенадцати лет, с золотыми накладными коробочками на груди и золотыми же браслетами на руках и ногах вскинула свои пушистые ресницы и глянула на Иосифа прямым взглядом. Серые были у нее глаза, серо-зеленые и такие бездонные, что разом ослабли колени Иосифа, и язык пересох, и мысли спутались. Но и такая волна тепла тут же протянулась из глаз ее к глазам Иосифа, что возликовало сердце его. Словно, даже не зная ни хазарского, ни еврейского языка, эта дева вмиг прочла все мысли Иосифа и сердцем своим тут же зашагала в одном движении с его сердцем, и кровь их потекла рядом и слилась в едином течении.
Между тем надсмотрщик за рабами уже вскинул плетеную кожаную нагайку, чтобы ударить пленницу, дерзнувшую поднять глаза на внука Царя. Но Иосиф жестом удержал его руку.
— Эту, — сказал он евнуху и, вскочив на коня, умчался к шатрам раб-Хашмоная.
А ночью, по вызову Иосифа, евнух привел ему эту девочку. Она была чисто вымыта, красиво одета, пахла ароматными арабскими травами, а ее золотые волосы были расчесаны и заколоты костяным гребнем. Расщепив на ее плечах серебряные застежки и заколки, Иосиф обронил на ковер ее красивые широкие одежды и развязал кожаные шнурки ее накладных нагрудных коробочек, чистое золото которых говорило о том, что она дочь знатного русского мужа. Тонкое девичье тело, белое, с маленькой грудью, открылось Иосифу в свете восковых свечей.
— Ложись, — сказал он по-хазарски и показал на стеганые шелковые матрацы.
Она легла, повинуясь жесту его.
Он, раздевшись, лег рядом с ней.
— Ласкай меня, — приказал он.
Но она не поняла его слов.
И тогда он сам стал ласкать ее, стал гладить рукой ее тело, и грудь, и соски, и живот, и опушку ее «фарджи» — так, что закрылись в истоме глаза ее и аркой восстало тело ее на стеганом шелковом матраце. Но когда, ликуя, расколол Иосиф своими коленями ее чресла и вознес над ними свой ключ жизни, возбужденный и трепещущий от нетерпения, потоки слез вдруг брызнули из серых глаз этой русской наложницы, и забилась она в руках его, и — впервые — открыла уста свои, говоря и прося его:
— Нет! Не надо! Не делай этого! Заклинаю тебя Богом твоим! Не делай этого! Прошу тебя!
Иосиф от изумления удержал решительный удар своих бедер.
— Откуда ты знаешь мой язык?
Она не ответила на вопрос, а продолжала молить:
— Мне только десять лет! Прошу тебя, не делай этого!
— Кто ты? — спросил он. — Кто отец твой?
— А ты отпустишь меня?
— Хорошо. Я отпущу тебя, не плачь.
— Ты обещаешь?
— Я уже обещал, ты же слышала. Царь не повторяет своих слов. Перестань же плакать.
Она перестала. Она встала, завязала на груди шнурки своих накладных коробочек, надела одежды свои и заколола их на плечах. Потом вскинула на Иосифа свои серые глаза и сказала сухим и почти властным голосом:
— Прикажи своим воинам пропустить меня!
— Но ты еще не сказала мне, кто ты и кто твой отец? И откуда ты знаешь язык мой?
Стоя у выхода из шатра, она сказала:
— Меня зовут Ольга. Ты еще услышишь обо мне. А теперь выполни свое обещание, сын Царя!
Он выполнил свое обещание — он отпустил ее. Но с тех пор и до последнего дня своей жизни жалел Иосиф об этом глупом поступке. Он никогда не узнал, та ли это Ольга стала после смерти Игоря киевской княжной. Но то, что с первых лет своего княжества эта Ольга старательно не замечала всех мирных жестов Иосифа, а затем — против всякой мудрости и выгод союза с Иосифом — заключила против него союз с Византией и даже поехала ради этого за тридевять земель в далекий Константинополь на поклон к Константину Багрянородному — все это подтверждало самые худшие опасения Хазарского Царя. И тогда, только тогда, уже на склоне лет своих, понял Иосиф простую и вековечную мудрость: женщина никогда не прощает мужчине этого. Женщина может принять от мужчины насилие, побои, плохую пищу и даже похлебку из ячменя и все равно пойти за ним на смерть и в огонь, но пренебрежение женщина не прощает даже Царю. А мести за это пренебрежение она посвятит всю свою жизнь, положив на алтарь этой мести не только изощренность своего ума, силу своих воинов и судьбу своих детей, но и судьбу всего своего народа.
Не сумев отомстить Иосифу при жизни своей, Ольга воспитала в ненависти к нему сына своего Святослава. И дух Ольги не успокоился, пока не указал Святославу вероломный путь на Итиль.
— Поворачивай войско, — сказал Царь своему первому заместителю, хакан-беку.
Но слух его уже уловил в воздухе и степном шуме новый звук. Он еще не знал, что это за звук — топот ли коней дружины Святослава, который, заключив тайный союз с царем печенегов, взял и войско его печенежское, бесчисленное, как песок на берегу моря? Или это откуда-то с неба пролилась на него странная музыка судьбы с ее неотвратимыми ударами роковых барабанов?
«Бам! Пара-пара-пара-бам! Бара-бам!.. Пара-papa-papa-papa-бам!..»
«Господи! Помоги мне!» — молча возопил Иосиф к своему еврейскому Богу.
Но только странная роковая музыка отвечала ему с высоты сухого неба.
- - —