Страница 140 из 269
Кичин был из породы бегунов на короткие дистанции или даже из породы людей-вспышек. Это не умаляет его и не возвеличивает, это только говорит о его природных задатках, о его характере, вот и все. Его сил хватило на то, чтобы даже парализованным довести судно до Вьетнама, и на то, чтобы выдержать девять месяцев в одиночной камере одесского КГБ. Это тоже немало, поверьте! И даже когда он вышел на свободу и увидел, что все разрушено — карьера, семья, он еще как-то держался. Но когда он увидел, что он уже не один, что с ним, как с больным, возятся журналисты «Комсомольской правды», московский сценарист и одесский кинорежиссер, он распустил собранную в комок волю, он стал похож на маленького капризного ребенка. Он пьянел после второй рюмки и принимался хвастаться и плакать… Да, порой он даже вызывал у меня неприязнь, отвращение…
Именно поэтому я не мог оставить его одного в Одессе, я не мог позволить, чтобы он один напивался здесь в портовых ресторанах и — на радость его врагам из одесского КГБ — превратился в Одессе в посмешище, в юродивого…
И я понимал, что вытащить его из этого состояния можно только одним — чтобы он поскорей ушел в море, в плавание. Если не капитаном, то кем угодно — помощником капитана, штурманом…
О, я до сих пор хорошо помню эти десять дней, проведенные с Кичиным в Москве, в номере гостиницы «Пекин». Статья за двумя подписями — моей и Геннадия Бочарова — была готова и набрана через три дня. В ней мы описали всю изложенную выше историю с упоминанием фамилий А. и Куварзина, но лишь с одной уловкой: мы нигде не употребляли слово «КГБ», мы писали «следственные органы города Одессы», «следователь А.», «начальник следователя товарищ Куварзин»… Любой несведущий читатель мог решить, что речь идет о милицейских следователях или о следователях одесской прокуратуры, а критиковать работу этих органов в советской печати было дозволено. Конечно, под «несведущими читателями» мы в первую очередь подразумевали цензоров.
Получив на руки оттиски нашей статьи, мы с Бочаровым приступили к главной части нашей работы — сбору начальственных подписей, удостоверяющих подлинность всего, что в этой статье изложено. Первая виза — полковника Волкова из Управления уголовного розыска СССР — была получена легко, это был как бы «наш» человек. Затем Геннадий Бочаров улетел с оттиском статьи в Киев, поскольку Одесса находится в Украине, и Одесский обком партии, исключивший Кичина из рядов КПСС, подчиняется ЦК КП Украины. В Киеве Бочаров на правах столичного журналиста прошел прямо к первому секретарю ЦК КП Украины Владимиру Щербицкому и положил перед ним оттиск нашей статьи — она занимала больше половины газетной страницы, наверху этой страницы была шапка «Комсомольской правды» и штамп «Для служебного пользования, типография газеты “Правда”». На партийных функционеров все, что исходит из типографии газеты «Правда», производит впечатление законодательного решения ЦК КПСС. Прочитав статью, украинский секретарь почесал затылок и сказал: «Да, кажись, мы порухувалы с цим капитаном»…
— Надо бы пересмотреть решение об исключении Кичина из партии, — сказал ему Бочаров.
— Ни, цэ нэ можливо…
Хотя любой грамотный человек в Украине свободно говорит по-русски, партийные лидеры республики демонстративно говорят только по-украински, чтобы продемонстрировать свою якобы независимость от Старшего Русского Брата…
— Почему это невозможно? — спросил Бочаров. — Вы же сами говорите, что поспешили с этим капитаном. Он был арестован и исключен из партии без всякой вины, вы сами видите — вот виза первого заместителя начальника уголовного розыска.
— Цэ я розумию. Тилькы мы нэ можэмо зменыты зришення партии.
— Почему вы не можете изменить решение?
— Тому що партия николы нэ помыляеться, товарищ Бочаров.
— Это я знаю. Но тут такая ситуация. Когда статья будет напечатана, ЦК КПСС примет решение восстановить Кичина в партии, правильно?
— Можливо…
— Но это будет означать обвинение Украинскому ЦК в том, что вы его исключили из партии ошибочно. Верно?
— Цэ так…
— Так не лучше ли самим исправить ошибку? Тогда мы сможем дописать в статье несколько строк о том, что ЦК партии Украины первым вмешался в судьбу капитана Кичина и восстановил справедливость. Ведь Кичина исключил из партии партком Одесского пароходства, а здесь вы только утвердили это решение. А теперь вы их поправите — вот и все…
Украинский секретарь несколько секунд смотрел на Бочарова в упор. Он хорошо понимал игру московского журналиста, но, с другой стороны, он понимал, что этот журналист прав: если статья будет напечатана, Кичина все равно придется восстанавливать в партии. Хотя это не так просто, как кажется этому молодому человеку…
— Хорошо, — вдруг на чистом русском языке сказал Бочарову Щербицкий. — Оставьте эту статью, мы обсудим ее на заседании секретариата нашего ЦК…
— Мне подождать ваше решение в Киеве?
— Нет, мой секретарь позвонит вам в Москву…
Можете представить, что творилось с Кичиным в те дни, когда мы ждали телефонного звонка из Киева! Днем у него еще было какое-то занятие — он болтался в коридорах «Комсомольской правды», в кабинетах и в столовой, флиртовал с журналистками и секретаршами, дарил им цветы и конфеты и в сотый раз рассказывал им о своих морских приключениях… Вечером он тащил меня или Бочарова, или нас обоих в ресторан поужинать, где хмелел после второй рюмки, храбрился и строил планы на будущее, а по ночам… По ночам, во сне он кричал. Кричал и плакал. Я никогда не забуду этих жалобных, почти детских криков и этих слез во сне — криков и слез взрослого человека! Я будил его, он просыпался, затихал на какое-то время, а затем, уснув, опять кричал и плакал! И если я описываю историю капитана Кичина столь подробно, то это в память о тех ночах в московской гостинице «Пекин»…
А утром, позавтракав в гостиничном буфете, я отвозил Кичина в редакцию «Комсомолки» и мчался добывать еще одну визу на нашу с Бочаровым статью. Если Бочаров взял на себя ЦК КП Украины и всю, так сказать, партийную линию, то на мою долю выпали морские инстанции, связанные с лишением Кичина капитанского звания.