Страница 111 из 269
Тут мы остановились где-то за городом, на пустыре, перед неказистым каменным домом какого-то известного, по словам Ингрид, художника. Внутри дома оказалась большая студия — во всяком случае, по моим советским меркам. Две просторные смежные комнаты с высоченными потолками были оформлены так, как в Москве оформляют свои студии модные художники типа Брусиловского: немного антиквариата, на стенах экстравагантные картины и чучела зверей, в углу мольберт, холсты, повернутые лицом к стене, ящики с красками, а посреди комнаты — большой литографский станок. И на нем — кухонная доска с огромным куском ветчины, нож, горчица и буханка хлеба. Самообслуживание.
Когда мы приехали, весь ансамбль был практически в сборе. Нас с Кареном представили музыкантам и посадили у стены к слушателям, коих было ровно три девицы. Между тем, как я вскоре понял, это был действительно первоклассный джазовый состав — Франц Когелман, Карл Вильхельм Крбавак, Питер Альберт Жакели и еще семь известных в джазовом мире музыкантов, собравшихся на session по случаю того, что кто-то из них оказался в Вене проездом из Парижа, кто-то — из Варшавы, а Франц — из Зальцбурга. То есть, они пришли сюда поиграть сами для себя и привели с собой всего трех слушательниц: Ингрид, которая нас привезла, тощую двадцатилетнюю польку Элижабет и жгучую, как испанка, черноглазую брюнетку без имени, на которую я тут же положил глаз. Нас с Кареном усадили рядом с этими девушками за совершенно замечательный стол, вырезанный в виде гриба из одного куска красного дерева и отполированный до матового-яхонтового свечения. На этом столе была батарея бутылок — пиво, вино; но и стол, и мы, слушатели, занимали только один угол студии, а все остальное пространство было в распоряжении музыкантов с их немыслимым количеством инструментов: ударник со своими гигантскими барабанами, контрабасист, два тромбониста, саксофонист, электропианист, два электрогитариста с динамиками и еще Бог знает кто такой, игравший на всем — от свирели до горохового стручка.
Впрочем, когда мы приехали, они еще не играли, а только разыгрывались. Худенький, как кузнечик, контрабасист, обнимал свой контрабас, как сзади, со спины обнимают толстозадую девку, наклонялся над ней и — видимо, для разминки — шарил руками на ее животе, словно искал, где у нее расстегивается. А, нащупав это заветное место, дотрагивался до него и тут же трусливо убегал пальцами вверх по грифу, и щекотал уже там.
Зато ударник лупил по своим тарелкам и барабанам в полную силу — разогревал руки.
Еще кто-то стучал на ксилофоне, а пианист извлекал из чрева электрооргана такие дикие диссонансные звуки, что все музыканты принимались хохотать.
И все эти тамтамы, стуки, всхлипы, взрёвы и ржанье их инструментов были уже так далеко за пределами звуковой шкалы, что устраивать такие session можно было действительно только на пустыре. При этом все они, музыканты, пили вино и пиво, продували мундштуки, разговаривали, ели бутерброды, передвигались, и толстый черноусый тридцатилетний тромбонист, приехавший вчера из Парижа, взасос целовался с худенькой полькой Элижабет.
Только Франц, приехавший с нами, хранил невозмутимое спокойствие. Его труба еще лежала в футляре, словно он и не собирался играть.
Я наблюдал за ними, они все были мне интересны — и этот сорокалетний, «старый», как сказала о нем Элижабет, саксофонист, который петушком, задрав одно плечико, разгуливал по комнате, выдувая весь свой дух в мундштук саксофона, и этот жирный, с пузом и усами навыпуск парижский тромбонист, отлипающий от своего тромбона только для того, чтобы вывести в соседнюю комнату худющую пигалицу Элижабет и через пять минут с невозмутимым видом вернуться назад (что они успевали там за эти минуты?). Кося на нее глазами, он уходил в дальний угол комнаты, накачивал там своим дыханием свой зычный тромбон, а Элижабет, сидя подле меня, тут же принималась щебетать со мной на ломаном и пшикающем русском («Ты слышалыш новины? Арабы хтели вжахнуть ваше посольство, но жиды их всех поштреляли!»).
Тут ее тромбонист ревниво возвращался, наклонялся к ней, щекотал усами её шею и совал свою ладонь ей под зад, а она нежно прижимала эту ладонь своим тощим задиком к скамье и одновременно успевала прижаться щекой к его усам. По-моему, своим флиртом со мной она его просто дразнила и возбуждала.
Но самым интересным из всех музыкантов был сидевший подле меня Карен. Он не играл, не двигался, не дул ни в какие тромбоны. Но его лицо раскраснелось, губы открылись, глаза, вцепившиеся взглядом в чужой контрабас, выкатились, как у лягушки, а руки…
Глядя на них, я вспомнил Салехард, куда в марте 67-го года мосфильмовская киногруппа приехала на съемки моего первого фильма. Утром мы завтракали в портовом ресторане «Волна», который стоит точно на Полярном круге, и вдруг за моей спиной раздался чудовищный крик и даже не крик, а рёв: «Топ!» Я замер, остолбенев, — это была моя школьная кличка, и реветь её таким слоном мог только один человек — мой школьный друг Славка Наумов, музыкальный вундеркинд, с которым мы знали наизусть «Убийство на улице Данте», «Чайки умирают в гавани» и все остальные лучшие фильмы пятидесятых годов — он знал наизусть всю музыку этих фильмов, а я все диалоги. Но вместо того, чтобы после музыкальной десятилетки, которую Слава окончил на «отлично», пойти в консерваторию, он, по моде того времени, поперся на геологический факультет Бакинского нефтяного института, и наши дороги разошлись, но теперь…
Теперь, в Салехарде начальник геологоразведочной партии Вячеслав Наумов — бородатый гигант, в унтах и меховом комбинезоне — уселся за наш стол и сказал мне, что, услышав по местному радио о съемках моего фильма, прилетел сюда из тундры на вертолете. Тут к нам подошла официантка и, обняв нас обоих за плечи, интимно произнесла:
— Ребята, знаете, я в Заполярье уже одиннадцать лет. И, как вы понимаете, в моей жизни было много объятий. Но чтобы
так
обнимались, я еще не видела…
После завтрака я повел Славку по дощатым тротуарам Салехарда в местную школу, взял у директора школы ключ от зала, где стояло пианино, усадил там Славу за этот инструмент и приказал:
— Играй!