Страница 108 из 269
Прокатив через ошарашивающе чистый, витринно-сказочный и разукрашенный рекламой центр Вены, автобус въехал куда-то в пригород, поднялся по холму и привез нас на Джорданштрассе в небольшой отель с вывеской «Zum Türken». Но едва я, волоча свой чемодан и пишмашинку, вошел в его вестибюль — о, Боже! — мне показалось, что я вернулся в СССР 1945 года, когда мы с мамой возвращались из сибирской эвакуации и сутками мыкались на переполненных сибирских вокзалах, спали на полу и пили из кружек, цепочками прикованных к баку с надписью «Кипяток». Крохотный и обшарпанный холл «Цум Тюркена» был так же, как те вокзалы, забит еврейскими детьми, их родителями, стариками и старухами. Прибывшие ночными и утренними поездами из Бреста и Чопа, они торчали здесь с раннего утра — ждали размещения. Стульев хватало только для стариков, а те, кто моложе, сидят на своих узлах и чемоданах, а дети ползают по полу голодные, потные, сопливые. Какая-то мать кормит ребенка грудью, а другая сует своему малышу печенье, но он, зареванный, сипло твердит:
— Я не хочу печенье, я кушать хочу!
— Ну, Сема, пожалуйста! — просит она со слезами, и я вижу ее беспомощно разведенные руки, в которых только пачка сухого печенья. — Ты же видел, еду у нас забрали в Бресте.
А посреди этого эвакуационного шума, гвалта, плача детей и толкотни взрослых сидит за стойкой, как за волнорезом, портье и обзванивает другие пансионы, пытаясь спровадить туда новоприбывших.
Бросив свой чемодан, я по киношной манере тут же протискиваюсь сквозь этот табор и иду посмотреть — а что же там внутри отеля? Я прохожу по его коридорам и вижу, что трехэтажный «Цум Тюркен» заселен теми, кто приехал раньше нас, и заселен до отказа, — так, как заселялись, наверно, тифозные бараки в России двадцатых годов — по шесть коек в каждом крохотном номере, а туалет общий и единственный на весь коридор, совмещенный к тому же с умывальником, — ну точь-в-точь, как в моей бывшей армейской казарме. Грязь, гомон, плач детей, запахи сортира и вареной курятины…
Господи, говорю я себе, неужели и моя Ася жила бы здесь со своей скрипкой?
Но почему такое убожество — тут, на благословенном, мать его, Западе?
— А вы не знаете? — удивляется Гриша, мой паяльщик из Киева. — Да вы что! Мне уже рассказали! Хозяйка этого отеля мадам Битина — легендарная женщина! Раньше у нее была сеть публичных домов, но когда ХИАС стал платить отелям по сто шиллингов за ночлег каждого еврейского эмигранта, она быстро превратила свои бордели в еврейские пансионаты, и теперь посчитайте: если селить в двухместный номер по восемь человек, это же триста долларов за ночь с каждой комнаты! Битина сделала на нас миллионы!..
Я достал свой фотоаппарат, думая: «Господи, если судьба сподобит меня делать фильм о нашей эмиграции, никакая, даже голливудская, ассистентка по актерам не найдет мне такую старуху, какая сидит тут в углу вестибюля». Седая, гладко причесанная, она заведенно раскачивалась и, безмолвно молясь сухими серыми губами, глядела на все это остановившимися и трагически горестными глазами. Нет, я не могу описать всей глубины ее глаз: казалось, они видели не то, что было перед ней, а то, что она уже прожила и пережила в своей жизни — от дореволюционных погромов до гитлеровских зверств в Белоруссии. И теперь, глядя на новый еврейский табор, прошлое всколыхнулось в ней и толчками раскачивает ее на стуле, как язык безмолвного колокола.
И тут же, среди этого шума, баулов, молитв и писающих детей, выхаживает высокий и хваткий администратор отеля господин Леня, цепким опытным взглядом оценивает нас и нашу ручную кладь, сходу приглашает избранных в свою конторку за лестницей и за пять минут скупает у новоприбывших то, что им удалось провести через все заслоны советских и австрийских таможен — водку, шампанское, икру, кораллы.
Потные, измызганные дорогой, измочаленные третьими и четвертыми сутками этих постоянных проверок, люди уже ненавидят вещи, из-за которых они приняли столько мук, и именно сейчас, в эти минуты они — лучшая добыча для перекупщиков. Да, они оставили советской власти свои квартиры, мебель, ковры, музыкальные инструменты и серебряные вилки, и, если бы им сказали, что уехать они могут только голыми, они бы и голыми, конечно, уехали, но раз уж сенаторы Джексон, Ванек и прочие заморские благодетели вырвали для этих людей право вывезти из СССР хоть какой-то скарб, то они, страшась неизвестности, везут то, что, по слухам, можно пусть за гроши, но все же продать в Вене и в Риме, чтобы купить детям лишний мандарин или пару туфель. И потому такой шмон на советских таможнях: таможенники, пользуясь своей бесконтрольной властью над этими «предателями Родины», рвут у них всё, что могут и даже не могут, вплоть до обручальных колец и сережек из ушей. А теперь и здесь, в Вене, в первый же день свободы этот Леня из Ленинграда, кандидат, как он мне представился, медицинских наук, он психологию изучал в институте и знает, как разговаривать с людьми в таких экстремальных ситуациях, — спокойно, деловито и доверительно: «Хотите продать? Я покупаю по такой-то цене. Нет? Не надо. Оставьте эту водку себе, пейте на здоровье сами!»
Веселая, живая работа! Евреи наживаются на евреях! Леня — на новоприбывших эмигрантах, мадам Битина — на Лене и на эмигрантах, а выше я не хочу заглядывать — зачем мне?
Увидев мой фотоаппарат, Леня насторожился, выделил меня из толпы, пригласил за стойку, представил портье господину Рубинчику и увел нас в каморку администраторов пить кофе. Я с радостью отдал ему единственную бутылку водки и тут же, за первой чашкой кофе открыто и азартно изложил замысел своего заветного фильма.
— Я буду делать об этом кино! — сказал я, ощущая себя разом и бывшим, как в юности, тележурналистом, и режиссером своего будущего голливудского блокбастера. Позабыв о том, что я сам эмигрант, я горячечно возглашал:
— Я сделаю фильм о советских таможнях, о венском аэропорте, об израильской проверке наших чемоданов, о своей сестре и об этом вашем бардаке в «Цум Тюркене»! Я столько слышал по «Голосу Америки» о миллионных пожертвованиях американских евреев на нашу эмиграцию — и что? Наши дети должны в первый же день эмиграции голодными ползать по грязным полам австрийских борделей?
— А что с вашей сестрой? — осторожно спросил портье. Сорокалетний, черноволосый, хорошо одетый, в России сказали бы «фирменный» или «интеллигентный», у нас там этим словом выделяют любое не испитое лицо — он производил приятное впечатление, и я в двух словах рассказал ему о прощании с сестрой в венском аэропорту. Он усмехнулся: