Страница 105 из 269
— Слушайте, у меня в чемодане были серебряные вилки и ложки, — сказал впереди меня Валерий Хасин. — Я не указал их в декларации. Там написано: укажите золото и драгоценности. Но ложки моей бабушки — какие же это драгоценности? Так они их конфисковали! «Контрабанда»! Какая контрабанда, когда они лежали на самом верху чемодана, я их никуда не прятал! А когда я отказался подписать акт о провозе контрабанды, они устроили гинекологический осмотр моей жене и маме. Я с ними чуть не подрался, а мама сказала: «Валера, ты оставил им квартиру, машину, сберкнижку и должность инженера. Так уже отдай им эти вилки, пусть они подавятся!..»
— Слушайте сюда, — весело сказал мужчина слева. — У нас в одесском ОВИРе главный инспектор женщина, Елена Петровна. Я приношу документы на эмиграцию — израильский вызов, все справки; ну всё, как положено. Она говорит: «Так, пять кило баранины, три кило говядины, финскую колбасу, икру и рижский бальзам. Чтобы к четырем часам все было, тогда уедешь». Ну, хорошо, ради такого дела, сами понимаете, не жалко. Но вы же знаете, что сейчас делается с продуктами, — ничего ж нету даже на Привозе! Как я мясо доставал на мясокомбинате, это целая история, но — достал, ладно. Теперь колбасу и икру. Хорошо, у меня «Жигули», объехал всех друзей, просто искал у них по холодильникам. Нашел. Теперь бальзам. Бальзама нет ни у кого, даже в буфете обкома партии. Ладно, еду в порт, даю двадцатник буфетчику в баре, он меня водит по всем кораблям. Ну, нет у ребят рижского бальзама, ни у кого! А время идет. Ребята говорят: «Бери отборный армянский коньяк, двадцать лет выдержки, это не хуже!» Хорошо, беру подарочный набор армянских коньяков, все в красивую корзину укладываю, приезжаю в ОВИР упакованный. Захожу прямо с корзиной к ней кабинет, говорю: вот, все достал, кроме рижского бальзама. Зато, говорю, привез вам армянский двадцатилетний коньяк, это не хуже. Она говорит: «Нет, у меня сегодня день рождения, хочу рижский бальзам!» Что делать? Еду к себе на завод, прихожу прямо к директору: «Степан Афанасьевич, выручай! Я тебе из Америки, что хочешь, пришлю!» Он говорит: «Мне ничего не надо, только дочке нужны джинсы фирмы ''Леви''». Я говорю: «Нет вопросов, прямо из Рима высылаю». Он пишет записку своей жене, я еду к нему домой, забираю у его жены рижский бальзам. И опять в ОВИР. А там уже закрыто, мент стоит у двери, говорит: ждите. Ладно, два часа стою на улице в такую погоду, под дождем, жду. Она выходит пьяная в сопровождении двух пьяных гэбэшников. Увидела меня, узнала, залезла в мою машину: «Вези домой на Четвертый Фонтан!» Хорошо, привез. Выходим из машины, она впереди шатается, я за ней с корзиной. Она открывает дверь и говорит: «Мама! Возьми, тут жиды продукты принесли!..»
— Это что! — сказала худенькая, с простуженным красным носом Лина, у которой перед выходом на посадку пограничники сняли с руки последнее кольцо. — Вы знаете, как издеваются на ленинградской таможне? У моего приятеля были краски — обыкновенные краски в тюбиках. Они спрашивают: «Вы художник?» — «Да, я художник» — «А где ваш мольберт?» — «Вот». И знаете, что они сделали? Они прокалывали каждый тюбик и выжимали краски на мольберт! До остатка!
— А вы видите моего сына? — старик Гриншпут показал на 24-летнего сварщика из Одессы. — У него белокровие, у меня есть заключение врачей, что его могут вылечить только в Бостоне. И справка, что ему положено в день двадцать таблеток. Так я пошел к самому начальнику Шереметьевской таможни и сказал: «Вот мой военный билет, я всю войну прошел капитаном артиллерии, имею два ранения и восемь орденов. И вот справка, что я диабетик и моя жена диабетик. Конечно, вы можете не пропустить наши лекарства, если хотите. Мы это переживем. Но у моего сына лейкемия, если ему не принимать лекарство несколько часов, он умрет!» И знаете, что он мне ответил? «Не летите». Вот и всё. Наглая скотина — «не летите!» Я говорю: «Но вы же иногда разрешаете вывозить немного лекарств — я видел». Так он даже улыбнулся: «Здоровым разрешаем». Вы поняли, как они над нами издеваются? Как собаки, хватают за штанину, чтобы урвать последний клок! Посмотрите на этого немца, — Гриншпут кивнул на врача, который, сидя на корточках, считал пульс у его сына. — Сколько ему лет? Может быть, я его отца грохнул из гаубицы во время войны, а он с моим пацаном возится. А эта сволочь, за которого я свою кровь пролил… Но я вам говорю: Бог есть! Пусть они будут иметь наши ковры, вилки и лекарства, но они будут иметь и наше горе! Бог должен быть!..
— Молодой человек, — повернулся ко мне мужчина из переднего ряда, — вы не переживайте за вашу машинку. В Вене я ее запаяю…
— Чем ты запаяешь, Гриша? — сказала его жена. — Они же забрали у тебя паяльник и весь инструмент!
— Не слушайте её, — улыбнулся Гриша. — Они не на тех напали! Я вам на спичках запаяю. Вы будете бутерброд?
Мы обменивались бутербродами и воспоминаниями, анекдотами и сигаретами, мы насильно угощали австрийцев шоколадом «Аленушка», твердя им, что это же «рашен чоколадо, лучший в мире!», и австрийцы принужденно откусывали от шоколадных плиток в разорванных таможенниками обертках; и в этой суете, возбуждении и хлопотах над умирающим сварщиком мы совершенно забыли о нашем конвоире.
А он сидел там, сзади, один, курил и молча буравил наши затылки своими рыбьими глазами. И в венском аэропорту он первым вышел из самолета — его вахта кончилась. Он сошел по трапу, сел в служебный австрийский автобусик, но уехать еще не мог — должен был дождаться экипаж самолета. И на его глазах мы спускались по трапу в этот новый мир.
В Вене, которая значительно южнее Москвы, стоял не по сезону теплый день. Солнце, чистенький, как лакированный, автобус у трапа и две беленькие санитарные машины, ожидающие нашего больного сварщика, а неподалеку — невысокое стеклянно-бетонное здание Венского аэропорта, — здравствуй, новый мир. Какой ты?
Не успели ни понять, ни почувствовать — нужно выгружать вещи, нужно помочь спуститься по трапу сестре с дочкой и всем остальным. За два часа полета мы стали, как одна семья, и, проводив сестру и Асю в автобус, я бегу обратно в самолет, подхватываю на руки парализованную старуху Фельдман, несу ее вниз, в автобус, и чувствую, что она легче пера — ну, 30 кило, ну, 40 от силы, а Бог мне дал в эти минуты такие восторженные силы, что кажется, я могу нести эту старушку в ладонях. Я сажаю ее в автобус и снова бегу наверх за вещами Гриншпутов, и уже на трапе спиной чувствую что-то острое, холодное, чужое.