Пианистка

19

Комнату стремительно заполняли густые сумерки. Казалось, из-за оконного стекла струится длинная, тягучая чернильная масса, размывая контуры привычных предметов, ложась под ними темными, свинцовыми тенями. Вскоре стало черным-черно.

Карина легонько пошевелилась, стараясь рассмотреть лицо Олега в наступившем мраке.

— Что ты? – Он отыскал ее руку, сжал в своей.

— Ничего. – Она вздохнула, пытаясь проглотить внезапно подступившие к горлу слезы. Голос прозвучал сдавленно.

Олег приподнялся на локте, пристально взглянул на нее, а потом резко дернул за шнурок ночника.

Загоревшийся тусклый желтый свет ослепил. Карина зажмурилась, попыталась уткнуться носом в подушку, но не тут-то было: Олег ладонями властно обхватил ее лицо, повернул к себе.

— Ревешь? Почему?

В его тоне Карина ясно различила тревогу. Она улыбнулась, уже не сдерживая соленую влагу, навернувшуюся на глаза:

— От счастья. И еще.. от того, какая я дрянь.

Олег нахмурился.

— Глупости. Ты из-за Лельки? Она сама виновата и отлично это знает.

— Перестань, – слабо попросила Карина. – Ты не смеешь.. мы не смеем..

— Много ты о ней понимаешь! – Олег выпустил ее, потянулся к лежащим на тумбочке сигаретам. – Да она знаешь что творила – тебе и не снилось, дурочке наивной. Лелька – акула в сравнении с тобой, хищница, понимаешь?

— Прекрати, – уже резко произнесла Карина и села.

Олег послушно замолчал, чиркнул зажигалкой и закурил, глядя в сторону.

Карина поняла, что, честя Лелю, он пытается заглушить терзающее их обоих чувство вины. И еще – где-то глубоко, на уровне интуиции – осознала: Олегу сейчас тяжелее, чем ей самой, несмотря на то что он кажется твердым, неприступным и даже грубым.

— Будь, что будет, – тихо, почти шепотом произнесла она. – Я тебя люблю.

— И я тебя. – Она видела его глаза и знала, что это правда. Никогда тот, другой, не смотрел на нее с такой нежностью, доверием, пониманием.

Тело точно обожгло, губы моментально пересохли, в висках лихорадочно застучало. Карина протянула руку к ночнику, но Олег перехватил ее:

— Не надо, оставь. Я хочу тебя видеть.

Она послушно кивнула и, не в силах больше сдерживаться, жадно потянулась к его губам..

..За окном с оглушительным грохотом взорвалась петарда. Затем другая, третья.

Олег улыбнулся и сел на кровати.

— Мальчишки балуются. – Карина тоже улыбнулась, встала, отыскала в шкафу халат, набросила на плечи. Зажгла верхний свет и взглянула на часы. – Уже шесть. Ты, наверное, голодный? Что тебе приготовить?

— Не знаю. – Олег рассеянно пожал плечами и вдруг усмехнулся. – Странно.

— Что? – не поняла Карина.

Он кивнул на старенькое пианино в углу:

— Я ни разу не слыхал, как ты играешь.

— А я и не играю, – рассмеялась Карина. – Омлет будешь?

— Погоди ты со своим омлетом, – с досадой произнес он. – Как это не играешь, если консерваторию заканчивала? Не морочь мне голову.

— Когда заканчивала – тогда было дело другое. А сейчас.. – Карина вздохнула. Потом медленно приблизилась к инструменту, тронула крышку.

— Давай, изобрази что-нибудь. – Олег ободряюще кивнул.

— Что тебе изобразить? Я сколько лет не занимаюсь – пальцы деревянные стали. – Она уселась на вертящийся, круглый стул, откинула крышку, взяла наугад несколько аккордов.

Пианино запело тихо и жалобно. Это был хороший старинный немецкий инструмент, купленный в незапамятные времена Карининой матерью по дешевке, с рук, у какой-то ветхой старушки.

Карина любила его и гордилась, но уже многие годы действительно почти не прикасалась к желтоватым клавишам из слоновой кости.

В консерватории она считалась одной из сильнейших на своем курсе, ее даже приглашали в аспирантуру. Как же так случилось, что ее гордость, ее «Циммерман» стоит одинокий и заброшенный, а сама Карина, кроме клавира «Пиковой дамы», больше ничего не играет, да и тот ковыряет лишь в школе, во время «окон»?

Ей вдруг страстно захотелось сыграть. По-настоящему, в полную силу, так, как играла она когда-то на госэкзамене свое любимое произведение – балладу Шопена.

Карина села удобнее, положила руки на клавиши. На секунду подняла глаза, а потом уверенным движением взяла первый звук.

Удивительно, но пальцы, отвыкшие трудиться в полную меру, слушались легко, точно Карина целыми днями только и делала, что разыгрывала гаммы и упражнения.

Она играла упоенно, наслаждаясь тонким, изысканным звучанием «Циммермана», тем, что ее внимательно слушает настоящий музыкант, великолепно понимающий, что к чему, способный оценить ее мастерство, отточенное годами кропотливой работы и не исчезнувшее, несмотря на отсутствие концертной практики.

Пробелы в технике стали слегка ощутимы лишь к самому концу баллады, в коде, где лавина звуков стремительно покатилась вниз, сметая все на своем пути. Но Карине уже было все равно: разгоряченная, с пылающими щеками, она отыграла последние, заключительные аккорды. Руки взлетели высоко над клавиатурой, на мгновение замерли, потом плавно опустились на колени. Она повернула к Олегу горящее лицо.

Тот сидел молча, почти неподвижно, и Карине вдруг показалось, что он смотрит куда-то мимо нее. Она почувствовала легкую тревогу – что, если ему не понравилось? Если она не только растренировалась технически, но и просто перестала понимать, что хорошо, а что плохо, утратила вкус, стала дилетантом?

Карина тихонько кашлянула. Олег медленно перевел на нее взгляд, точно очнулся от оцепенения.

— Здорово.

Просто «здорово», и все? Ей показался обидным столь лаконичный отзыв. Значит, игра оставила его равнодушным, он хвалит ее из вежливости?

Она резко встала из-за инструмента, старательно глядя себе под ноги.

— Брось, я сама знаю, что это было отвратительно. Не стоит меня жалеть.

— Я и не думал тебя жалеть.

Она подняла глаза – он смотрел на нее серьезно, без улыбки. Его обычно зачесанные назад волосы спадали на лоб, делая лицо Олега мягче и моложе.

— Действительно, здорово. Скажи, неужели, так играя, тебе никогда не хотелось выступать сольно или хотя бы в камерном ансамбле?

— Нет. – Карина неуверенно пожала плечами, затем произнесла тверже: – Нет, не хотелось.

— Врешь, – спокойно произнес Олег и знакомо прищурился.

Она и сама знала, что врет. Конечно, тогда, много лет назад, играя свой дипломный экзамен, она мечтала, как будет выступать в полных залах, выходить на сцену красивая и элегантная, в роскошных длинных платьях до пола.