Цена чужих слов

— И я любила, Вов, — мои слова прозвучали отражением его боли и непонимания, — только ты забываешь одну вещь. Мне было всего девятнадцать лет, а ты без объяснений исчез на несколько недель. У меня мать связалась с уголовником, который дарил ей украшений с женщин, на которых сам нападал и грабил. И, как оказалось, одну даже убил. И при этом мне предстояло жить с ним под одной крышей, спать рядом с заляпанным кровью золотом, и понимать, что ничем хорошим такое соседство не закончится. Я увидела своего любимого парня с тем, кто, воспользовавшись смертью моего отца, устроил травлю меня с одной только целью — затащить в постель. И последней вишенкой — лучший друг, который готов был продать меня кому угодно, лишь бы решить свои собственные проблемы. Не смей меня осуждать, Вов. Я приняла то решение, которое посчитала нужным. Да, возможно был и другой выход. Да, возможно, разговор с тобой изменил бы многое. Но… я тогда тебе уже не верила. Да и ты мне, как оказалось, тоже… И в тот момент рядом оказался лишь один человек, к которому я смогла обратиться за помощью.

Вова молчит. И я тоже не спешу ни спрашивать, ни продолжать рассказ. Самое главное уже сказано. Даже удивительно, как у меня, наконец, получилось в нескольких предложениях ясно и понятно обрисовать все, что со мной тогда творилось. Что так мучило. И о чем я так и не смогла выплакаться за все эти годы…

Теперь пришло понимание, что в этой истории правых нет. Виноваты все. По-своему и, может быть, в разной степени, но все. Вот только, в отличие от Пашки, мы с Вовкой хотели сделать, как лучше. А получилось то, что получилось.

Удивительная штука — жизнь…

— Что было дальше?

Голос прозвучал, будто чужой. А Вова даже вздрогнул, слишком глубоко погрузившись в собственные мысли.

— Что?

— Ты не рассказал, как вы разобрались с Енотом и долгом Пашки, — пояснила я, чуть поерзав и устроившись удобнее.

— Знаешь, это получилось даже весело, — мужская улыбка оказалась неожиданной.

И я с интересом приподняла бровь, ожидая продолжения.

— Пока я судорожно придумывал, где взять деньги и как заставить Енота уничтожить расписку и отказаться от планов на тебя, папа использовал чисто взрослый подход. Он нанял адвоката. А так как ситуация требовала очень быстрого решения без огласки, то и адвокат был соответствующий, хоть и весьма недешевый.

— Это как? — Искренне удивилась я. Мои знания в этом вопросе были сильно ограничены единичным присутствием на суде и обращением к нотариусу, поэтому «расширенный функционал» неведомого адвоката вызвал закономерное любопытство.

— А вот так, — хмыкнул мужчина едва ли не впервые за все время, что прошло с моего прихода, улыбнувшись, — с нужными связями и талантом к добыванию нужной информации.

— Ого, — протянула я, впечатлившись.

— Угу, — кивнули мне в ответ, — и ему хватило буквально недели, чтобы эта ситуация, казавшаяся поначалу фатальной и неразрешимой, заиграла совершенно неожиданными красками.

Я слушала, забывая дышать. И дело было даже не в интриге, что же там придумал ушлый адвокат, а в удовлетворении на лице Вовы, чуть сдобренном весельем и злорадством. Поэтому мое любопытство сейчас било любые мировые рекорды.

— Адвокат какими-то путями достал несколько записей с камер видеонаблюдения, узнав всю информацию о машине — Пашка действительно ее разбил, тут сомнений не было. Но целью адвоката оказалась не авария, а информация о машине. И свидетели. Не все в той компании были фанатами Енота, многих удивил и поступок Пашки, и реакция Борщевского. Поэтому их даже особо уговаривать не пришлось — рассказывали сами и с удовольствием. Выяснилось, что расписку Пашка подписывал практически в невменяемом состоянии — очевидцы видели, что до гонок он выпил неприлично много. А в момент аварии неплохо так приложился головой, так что из машины он даже не вышел — выпал. И потом его уже дружки Енота подняли и утащили к ближайшей лавке. Там уже Борщевский размахивал руками и орал, обвиняя Пашку во всех грехах. А тот, сдуру, после лошадиной дозы алкоголя и такой «психологической обработки», нацарапал расписку…

— Ну, никто ж его не заставлял пить — сам, по доброй воле же. Да и за руль чужого авто тоже силой никто не засовывал, — пожала я плечами, искренне не понимая аргументов Вовы.

— Все верно, не заставляли, — серьезно кивнул Вова, ничуть не разозлившись на мою непонятливость, — вот только ценность такого «документа» становится в этом случае крайне сомнительной. И вряд ли Енот этого не понимал. Скорее всего, просто надеялся, что Пашке хватит самого факта его наличия. Что он испугается и сделает все, что от него требуют. И в целом, так бы и получилось, если бы не вмешались мы с отцом.

— И вы заставили Енота отдать расписку, потому что она была получена незаконно? — Мне как-то не верилось, что все оказалось настолько просто. Ну, подумаешь, подписал бумажку пьяным. Сам факт аварии то от этого никуда не делся — чужая машина была разбита, Пашку все видели за рулем. Все очевидно. Или нет?

Судя по лицу Вовы — все же нет.

— Самое главное оказалось не это, — продолжил он почти без паузы, решив не мучить, — а то, что эта машина принадлежала не Еноту.

— Как так? — Вырвалось у меня от удивления, а Вова снова ухмыльнулся.

— А вот так, — он заботливо поправил на мне ворот халата, выправив мягкую ткань, — выяснилось, что хозяин разбитой машины — его отец. А у Борщевского-младшего даже прав нет — отобрали за полгода до этого за езду в нетрезвом виде.

Я потрясенно молчала. Новости оказались из ряда вон.

— Адвокат нам сообщил, что ввиду всех обстоятельств, мы смело можем заявить на Енота во все органы сразу — вырисовывался угон, мошенничество, вымогательство и черт знает что еще. Но отец, подумав, решил подождать. И сначала поговорить с Борщевским-старшим.

— Знаешь, а ведь я его видела — задумчиво протянула я, «вылавливая» воспоминания, — давно, в школе еще. Очень приятный мужик, кстати, замученный только. Мне он тогда показался совсем не высокомерным — был вежливым, даже в какой-то мере простым, только усталым очень. И Енот его будто боялся… А я всегда удивлялась, зачем он сына в простую школу отдал…