Искупление кровью

Глава 19. Запретная тема

Утро после прогулки было светлым, морозным. Милана проснулась с улыбкой, но уже через минуту улыбка погасла. Воспоминания о вчерашнем дне — его рука, его взгляд, обещание не трогать Клавдию — всё это согревало, но где-то глубоко внутри занозой сидела мысль об Анатолии.

Она села на кровати, обхватила колени. Где он? Что с ним? Ищет ли её до сих пор?

— Доброе утро, — раздался голос из динамика. Тёплый, почти ласковый. — Ты сегодня снова красивая, даже когда хмуришься.

Она улыбнулась невольно.

— Доброе. Я не хмурюсь, я думаю.

— О чём?

— О разном.

— Хочешь прогуляться? Не в сад, по дому. Я покажу тебе его. Ты ведь почти ничего не видела, кроме своей комнаты.

Милана удивилась. Это было неожиданно.

— Можно?

— Я приглашаю.

Она встала, быстро оделась — джинсы, мягкий свитер, тот самый, что он выбрал для неё. Волосы собрала в небрежный пучок. Посмотрела на себя в зеркало. Щёки горели в предвкушении.

Дмитрий открыл дверь через десять минут. Дубровский ждал в коридоре — в тёмном свитере крупной вязки, простых джинсах, без обычного костюма. Он выглядел… почти обычным. Почти доступным.

— Идём, — сказал он, протягивая руку.

Она взяла её, и они пошли.

Дом оказался огромным. Комнаты, залы, лестницы, галереи с картинами. Он водил её по коридорам, рассказывал об архитектуре, о том, как покупал это поместье, как перестраивал. Милана слушала вполуха, чувствуя тепло его ладони и всё нарастающее напряжение где-то в груди.

Они зашли в библиотеку — двухэтажную, с тёмными стеллажами до потолка, с кожаными креслами у камина. Пахло старыми книгами и дымом.

— Здесь красиво, — сказала она, отпуская его руку и проходя вдоль полок.

— Это моё любимое место. — Он остановился у камина, наблюдая за ней. — Когда я хочу побыть один.

— А сейчас ты не один.

— Сейчас я не хочу быть один.

Она повернулась к нему, и их взгляды встретились. В его глазах было что-то, от чего у неё перехватило дыхание.

— Леонид… — начала она, и вдруг само вырвалось: — Ты знаешь что-нибудь об Анатолии? Он… он жив?

Лицо его изменилось мгновенно. Тепло исчезло, уступив место холоду. Он медленно подошёл к ней, и каждый его шаг отдавался у неё в позвоночнике.

— Ты спрашиваешь о нём? — Голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Сейчас? Здесь?

— Я просто…

— Ты просто не понимаешь, что делаешь.

Он оказался рядом — вплотную. Она почувствовала его запах — древесный, терпкий, с ноткой дыма от камина. И жар его тела, несмотря на прохладу библиотеки.

— Леонид, я не хотела…

— Ты не хотела, — повторил он. — Но сказала.

Он шагнул ещё ближе, и она упёрлась спиной в стеллаж. Книги качнулись, но не упали. Его руки легли на полку по обе стороны от её головы, замыкая ловушку.

— Ты думаешь о нём, — сказал он, склонив голову, и его дыхание коснулось её губ. — Ты смеешь думать о другом мужчине, когда я рядом?

Она смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он был так близко, что она видела каждую ресницу, каждую тень на его лице. Скулы напряжены, губы сжаты, но в глазах — не только гнев. Там было что-то ещё. Голод.

— Он мой друг, — выдохнула она, но голос прозвучал слабо, почти жалко.

— Друг. — Он усмехнулся, но усмешка вышла жёсткой. — Ты называешь его другом, а я чувствую, как ты дрожишь, когда я рядом. Как твой пульс учащается. Как зрачки расширяются.

Он наклонился ниже, почти касаясь губами её шеи. Она замерла, боясь дышать.

— Я чувствую тебя, Милана. Всю. Каждую клетку твоего тела, каждый нерв, каждую каплю крови, которая бежит быстрее, когда я рядом. Ты думаешь, что можешь это скрыть? Ты дрожишь, и это дрожь не от страха. Ты хочешь меня так же, как я хочу тебя. И это самое честное, что было между нами.

Его губы коснулись её шеи — там, где билась жилка. Не укус, просто прикосновение, от которого по телу пробежала дрожь, не имеющая ничего общего со страхом.

И вдруг память вытолкнула картинку — подвал, темнота, резкая боль, когда его зубы сомкнулись на её коже. Метка, которую она потом разглядывала в зеркале, багровый след, заживавший долгие дни.

Она дёрнулась, но он не отпустил — только прижал крепче, и его губы снова коснулись того же места, теперь уже почти нежно.

— Помнишь? — прошептал он ей в шею. — Я сказал тогда: «Теперь ты моя». Ты думала, это была только боль. А сейчас?

Она не могла ответить. Потому что сейчас это не было болью. Сейчас это было чем-то другим — жарким, тягучим, растекающимся по телу, заставляющим кожу гореть.

Его губы скользнули выше, к мочке уха, и она выдохнула — сама не заметив как. Руки её, лежавшие вдоль тела, сами поднялись и упёрлись ему в грудь. Не чтобы оттолкнуть — чтобы почувствовать. Твёрдые мышцы под тканью свитера, жар его тела, ритм его сердца — такой же частый, как у неё.

— Ты чувствуешь? — спросил он тихо. — Что ты со мной делаешь?

Она подняла на него глаза, и в них было смятение, страх и что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Потому что никогда раньше не испытывала такого. Ни с одним мужчиной. Только с ним — своим тюремщиком, своим мучителем, своей одержимостью.

Он замер. Отстранился ровно настолько, чтобы видеть её глаза.

— Что ты делаешь? — спросил он тихо.

— Я… не знаю, — прошептала она.

Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах. Она облизнула их — непроизвольно, нервно.

— Скажи, что хочешь, чтобы я отошёл, — сказал он. — Скажи, и я уйду.

Она молчала. Не могла сказать. Не хотела.

— Я так и думал.

Он шагнул назад, разрывая контакт. Воздух между ними стал холодным, но она всё ещё чувствовала его кожей.

— Анатолий жив, — сказал он ровно. — Пока. Но если ты ещё раз произнесёшь его имя в моём присутствии, я не отвечаю за себя.

— Ты ревнуешь? — вырвалось у неё.

Он усмехнулся, но усмешка не коснулась глаз.

— Я не ревную. Я не делюсь. Запомни это.

Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь.

— Дмитрий проводит тебя в комнату. И подумай сегодня: что для тебя важнее — прошлое или настоящее.

Дверь закрылась.

Милана сползла по стеллажу на пол, прижимая руки к груди. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет. Губы всё ещё горели от его близости. Шея помнила его дыхание.

Она коснулась пальцами того места, где только что были его губы.

— Боже, — прошептала она. — Что ты со мной делаешь?