Душа мавки

Глава 1

Глава 1

Я сама не поняла, как пробудилась. Глаза мои всё ещё были закрыты, но вода, теперь ставшая частью сути, всколыхнулась.

Сначала я ощутила холод, который лежал на мне веками, словно тяжёлое одеяло, пропитанное илом. Потом пришли звуки. Первым стал звон треснувшего узла. Такой звук бывает, когда старое дерево, пережившее сотню зим, наконец сдаётся и ломается внутри, но какое-то время ещё стоит и выглядит почти нормально. А последними явились запахи: железо, чужая кожа, дым от костра.

Сон, в который Ведагор погрузил меня, был крепкий. Он держал мавку на дне несколько столетий. Он был правильным, но горьким, как полынь. Я уже не помнила его лица, зато силу помнила прекрасно. Она ощущалась довольно странно – будто отец приложил тёплую ладонь ко лбу умирающей, похолодевшей дочери и держит её крепко, чтобы навиь не забрали, или чтобы она сама не стала навьим отродьем.

Но всё стареет. Даже слово теряет силу. Меня потревожили. Не ведовским знаком, а дурной рукой. Не молитвой, а звонким смехом. Не просьбой, а дурным любопытством.

Сверху, через толщу воды, пришла рябь: частые удары по поверхности, будто кто-то плясал прямо на моём лице. Потом я ощутила брызги: жгучие и тёплые, словно чужая кровь. И наконец, раздался тяжёлый, мокрый звук: камень сдвинули. Узел, который был завязан на дне, дрогнул, потянулся, заскрипел.

«Не трогай», - хотел предупредить дурных людей лес. Я слышала его, как слышат сквозь сон далёкий раскат грома. Лес шептал сквозь воду, сквозь ил, сквозь годы: не трогай, не трогай, не трогай…

Поздно.

Камень сдвинули, и воздух устремился вниз, в мою тьму. Вода на миг стала легче, а потом мир щёлкнул, и венец, которым Ведагор держал меня, дал трещину.

Я совершила первый глубокий вдох. Нет, не так. Я не могла вдохнуть, потому что мои лёгкие тоже стали водой. Скорее, я втянула запахи и звуки мира в себя. Они были резкие, чужие, непривычные, как если бы после долгого молчания тебе в ухо закричали.

Сверху хохотали. Сверху играла музыка: глупая, рваная, напоминающая пьяный пляс на поминках. Сверху пахло сладким: чем-то липким, химическим, будто мёд смешали с дымом. Я поднялась со дна, стряхивая с себя ил, будто старую кожу сдирала.

Мир изменился. Не стало берега, который я помнила. Деревьев стало меньше. Лес отступил, будто его лишили куска плоти. Там, где раньше была тропа и кусты, теперь стояли странные палки, гладкие и прямые, а рядом железные коробки, пахнущие маслом и перегоревшей сажей. Свет был тоже другой: не солнечный и не лунный – острый, белый, чужой.

Люди тоже были другие. Одежды на них болтались странные. Они говорили громко, быстро, ломая слова. Они держали в руках маленькие блестящие штуки и смотрели в них чаще, чем друг на друга. И всё равно внутри они были те же.

Жадные до зрелищ. Глухие к чужой боли. Уверенные, что чужая смерть – это всегда история, не про них. Меня потянуло к поверхности, словно я на мгновение превратилась в пузырь воздуха.

Тенью появилась я на водной глади. Вода расступилась, и я подняла голову. Ночь стояла тёплая, вязкая. Над озером висел туман, приглушая звуки и скрывая моё появление. На берегу горел огонь, и вокруг него сидели они – пятеро или шестеро, я не смогла посчитать из-за белых, рваных клочьев тумана, скользивших над озером. Мне и не нужно было считать – лишь выбрать.

Они смеялись. Кто-то кричал: «Давай ещё раз!» Кто-то отвечал: «Да не ссы, тут мелко!» Кто-то странно кривлялся, держа перед лицом что-то яркое.

И один стоял ближе к воде. Он только что нырял. Вода стекала с его волос, блестела на плечах. Он отфыркивался и ругался, а потом поднял руки, показывая что-то остальным.

- Я нашёл! - крикнул он, и голос его разрезал ночь, словно острое лезвие ритуального ножа. – Там камень… ну, типа… с рисунком!

Слово «рисунок» ударило по моему нутру. Узел сна опять скрипнул. Я вспомнила, но не разумом, а телом, которое стало водой: камни на дне, гладкие, холодные; руны, выжженные в пространстве; венец Ведагорова слова.

Он нашёл. Он тронул. Он сорвал. И тогда во мне поднялась обида. Обида не стареет. Она лежит на дне, словно обглоданная кость, и ждёт, пока к ней прикоснётся живое.

Я посмотрела на него, и сердце моё, если бы оно у меня было, ударило бы так, что вода вскипела. Потому что я увидела в нём своего насильника. Не лицо, нет. Лица меняются. Времена меняют лица, как меняют рубахи. Я увидела жест: как он запрокидывает голову, смеясь. Я увидела уголок рта, когда он презрительно плюёт в сторону. Я увидела ту же самую уверенность: «Мне всё можно». И что-то в его взгляде – короткое, хищное было точно таким же, как тогда, на Красную горку, когда меня тащили к воде.

Я не подумала, что могу ошибиться. Навь не думает. Навь узнаёт.

Он повернулся к озеру, будто хотел ещё раз нырнуть – похвастать перед девками, показать себя храбрым. И я почувствовала, как вода вокруг меня сжалась. Я улыбнулась. Конечно же, моей улыбки никто не увидел: я была ниже поверхности, и туман прятал меня, словно пуховое покрывало.

Я потянулась к тому, в ком признала обидчика. Руки у мавки не такие, как у человека. Они длиннее, тоньше. Пальцы, словно водоросли: обвивают и уже не отпускают. Кожа холодная и липкая, будто её слепили из озёрной глины.

Он сделал шаг в воду, и вода обняла его.

- Ой, холодная! - крикнул он, оглядываясь на друзей.

Я поднырнула ближе. Вода стала моим языком. Я лизнула его ноги, и он вздрогнул, будто почувствовав чужое прикосновение.

- Эй, - он нахмурился, - вы чего, кто там?

Парень снова повернулся к берегу, чтобы сказать что-то ещё, и в этот момент я схватила.

Пальцы сомкнулись, будто железный капкан. Он дёрнулся, смех на берегу тут же оборвался – народ заметил неладное.

- Чё за…? - выдохнул он.

Вторая рука обвила другую ногу, и я потянула вниз. Он упал в воду с всплеском. Громкий, такой привычный звук, и сразу же истерический визг девки на берегу.

- Саша! - закричала она. – Саша, ты чего?!

Его имя разрезало ночное спокойствие, словно острый клинок мягкую плоть и исчезло, лопнуло будто пузырь. Он пытался всплыть. Пытался изо всех сил, и сила, надо признать, у него была – человеческая сила, горячая, отчаянная. Он брыкался, бил по воде руками, хватался за воздух, который не мог его удержать.

А я тянула. Под водой он стал другим: все эти смешки, понты, блестяшки в руках – всё сразу утонуло. Осталось только животное, которое не хочет умирать. Его ногти царапнули ударили руку, и мне стало невыразимо приятно. Боль в Нави – редкая монета. Она напоминает, что ты ещё можешь чувствовать.