Соло для влюбленных

— Отлично выглядишь! – Глеб едва заметно скользнул взглядом по сторонам и снова перевел его на Ларису. – На все сто! Тебе идет красный цвет.

— Я его терпеть не могу, – холодно проговорила Лариса, стараясь неуловимо проследить за тем, кого пытался поймать глазами Глеб в набитом артистами и музыкантами зале, но сделать это было невозможно. Кругом сновал народ, каждый был занят своим делом, никто не обращал на них ни малейшего внимания.

— Послушай, – Глеб понизил голос, – мне очень стыдно за вчерашнее. Ей-богу, это правда!

«За какое вчерашнее?» – едва не вырвалось у Ларисы, но она продолжала молчать, спокойно и выжидающе глядя на Глеба.

— Я знаю, что вел себя как последняя свинья. – Он обнял ее за плечи, сначала осторожно, потом, не встретив сопротивления, уверенней. – Пожалуйста, прости! Давай все забудем. Просто ты явилась без предупреждения, наговорила всяких сверхъестественных вещей.. Ну сама подумай, похож я на убийцу ребенка? – Он жизнерадостно улыбнулся.

У Ларисы по спине прошел холодок.

Оборотень. Как тот юноша из старинной легенды, который днем бывал милым и обаятельным, а по ночам превращался в огромного белого волка и подстерегал на дороге новые жертвы. Чего он хочет от нее – молчания? Но ведь она ясно дала понять ему, что не собирается заявлять в милицию. Или он все-таки не понял? Не поверил и решил подстраховаться на всякий случай.

— Так ты меня прощаешь? – прошептал Глеб ей в самое ухо. – А, Ларискин?

— Да, – едва разлепив пересохшие губы, выдавила она.

— Это хорошо, – обрадовался он и снова поспешно скользнул взглядом по залу. Видимо, на этот раз он заметил кого-то, потому что поспешно отодвинулся от Ларисы. – Ладно. Сейчас пора готовиться к прогону, а после поговорим. Я сегодня вечером намерен тебя навестить. Не против?

— Увидим, – сухо пообещала Лариса. Ей внезапно показалось, что кто-то пристально смотрит прямо на нее. Ощущение было неновым. После встречи с Бугрименко оно возникало уже бог знает в какой раз.

Она быстро обернулась: никого. Чуть поодаль Мила о чем-то оживленно спорила с Саприненко. У левой кулисы тихонько беседовали Артем и Женька Богданов. Прямо из центра зала на Ларису задумчиво глядел Лепехов, теребя короткие жесткие усы.

— Давайте начинать, – крикнул он, встретившись с ней глазами.

Труппа послушно поползла за кулисы. Осветители включили прожекторы. Музыканты в оркестровой яме затянули нестройное и заунывное «ля».

Лариса спохватилась, что, придя почти позже всех, не успела переодеться, но, вспомнив, что Лепехов в последнее время не настаивает на ежедневной репетиции в костюмах, махнула рукой. Завтра еще прогон, уже настоящий, генеральный, тогда она и отрепетирует при полном параде. А сегодня – не это главное.

Ей казалось, что она стала машиной. Послушной, умной, идеально верно и правильно отрабатывающей нужные движения, знающей, где ей вступить, какой сделать жест, как взять дыхание.

Она касалась Глеба своим телом, изображала трепет в его объятиях, подставляла губы для поцелуев и.. ничего не чувствовала. Это напоминало наркоз, при котором оперируемая часть плоти не чувствует боли, а лишь противно немеет. Лариса дала себе установку победить владевший ею страх перед Глебом, и он умер под натиском воли. Но вместе с ним умерло еще что‑то, ценное и жизненно важное, превратив Ларису из человека в робота.

Так прошли почти четыре часа репетиции с небольшими перерывами. Она спела все, вплоть до каденции, идеально чисто и точно, как, пожалуй, не пела никогда.

Наконец, мертвую Джильду вынесли в мешке, Риголетто пропел над ее телом последнюю, трагическую арию, оркестр взял заключительный аккорд. На сцене наступила тишина.

Лариса оперлась на руку Артема и поднялась, в ожидании глядя на Лепехова. Тот казался мрачным и угрюмым, каким его редко видели певцы.

— Ну что, как? – подал голос Саприненко.

— Скверно, – лаконично ответил Лепехов.

— Почему? – изумился Богданов. – По-моему, солисты пели грандиозно. Особенно Лара. Кажется, она сегодня решила заткнуть за пояс Монсеррат Кабалье. Фантастическая техника.

— Верно, – согласилась Мила.

— На черта мне нужна ее техника! – неожиданно взорвался Лепехов. – Я вас спрашиваю, зачем мне эта говенная техника, если за ней совершенно отсутствует душа! Лара, милая, ты что, нездорова сегодня?

— Здорова, – едва слышно проговорила Лариса, мечтая провалиться сквозь деревянные подмостки.

Лепехов прав, абсолютно прав. Глупо было надеяться, что он не заметит ее состояния, польстившись на безукоризненное звучание вокала. Опера – это не только пение, но еще и театр.

— А по-моему, больна, – отрезал Мишка и сокрушенно взялся за голову. – Ну как же так! На предпоследней репетиции! Что с тобой случилось? Ведь ты играла гениально, пела точно жила! Я нарадоваться не мог, не верил в собственную удачу, хвалил себя за то, как угадал с ролью. И что ты творишь? – Он обвел больными круглыми глазами притихшую труппу и приблизился к сцене. – Я умоляю тебя, завтра так не поступай! Как угодно, но верни то, что было. Иначе у меня случится инфаркт. Или инсульт. Или и то и другое одновременно. Виновата в этом будешь ты. Поняла?

Лариса кивнула. Слова Лепехова не казались ей фарсом или оскорблением. Нет, она знала, что так и будет. Мишка вкладывал в «Оперу-Модерн» всего себя без остатка, и не дать на сцене ожидаемого им результата означало попросту загубить его. Во всяком случае, заболеть от огорчения Лепехов действительно мог. С ним такое иногда случалось.

— Все свободны, – устало объявил режиссер. – Попрошу завтра собраться заранее. Не забывайте, что это главная и последняя генеральная репетиция. На нее приглашено много людей, считайте, что это почти премьера, – едва договорив, он повернулся спиной к сцене, на которой стояли певцы, что выражало крайнюю степень недовольства.

— Ну уж это положим, – тихо пробормотала за спиной Мила, имея, вероятно, в виду, что премьера все же отличается от репетиции, пусть даже и генеральной.

Лариса молча и ни на кого не глядя побрела за кулисы. Ей хотелось дождаться, пока основная часть труппы разойдется, и только потом спуститься в зал. Она боялась, что придется с кем-то обсуждать адресованные ей замечания, давать объяснения по поводу своего самочувствия и настроения. Делать все это она была не в силах.