Страница 76 из 83
Глава 28 Та, чье тело я заняла
Глава 28 Та, чье тело я заняла
«Спасти то, что осталось».
Голос Тамары прозвучал тихо.
Но первый источник услышал.
Вода вокруг нас перестала быть водой. Она стала чёрным небом, в котором плавали осколки чужих жизней: детские ладони, оборванные браслеты, капли крови, женские волосы, маленькие деревянные игрушки, забытые имена. Всё это вращалось вокруг младенца-сосуда — крошечного, почти прозрачного тела, внутри которого мерцали украденные куски душ.
Один тянулся ко мне серебром.
Лука.
Я чувствовала его боль так ясно, будто кто-то держал его сердце в моей ладони и сжимал каждый раз, когда источник пытался забрать сосуд глубже.
— Как? — спросила я. — Как его спасти?
Тамара стояла напротив меня в воде по щиколотку. Белая рубашка из последней ночи больше не была окровавленной. Теперь она светилась изнутри — тускло, как луна за облаками. Лицо у неё было моё.
И не моё.
Смотреть на неё было всё равно что смотреть в зеркало, которое наконец перестало лгать.
— Скажи мне, — попросила я. — Я не понимаю.
Тамара посмотрела на младенца.
— Они разделили не тело. Душу. То, что родилось от моей крови и крови Левана, должно было стать ключом. Но ребёнок сопротивлялся.
— Младенец?
— Душа знает, когда её крадут, даже если ещё не умеет плакать.
В груди стало тесно.
Я вспомнила Луку — драконёнка под столом, дрожащие крылья, страх перед человеческими пальцами, первое слово: «Леван». Потом: «вода».
Он всё это время помнил.
Не разумом.
Разорванной душой.
— Часть оставили в нём, — прошептала я.
Тамара кивнула.
— Чтобы он жил. Чтобы кровь Арагвели и Орбелиани не исчезла окончательно. Дом спрятал его так, как мог. В драконьем теле. В боли. В страхе. Но живым.
— А другая часть?
Она посмотрела на сосуд.
Младенец не шевелился. Только серебристые глаза были открыты, и в них отражалась пустая глубина источника.
— Другую часть забрали. Её сшивали с осколками других детей. Делали оболочку, которую можно было предъявить источнику как нового наследника.
Я сжала кулаки.
— Кетеван знала?
Тамара долго молчала.
— Не всё.
— Но достаточно.
— Да.
Это «да» не оставило места жалости.
Не убило её полностью, но поставило границу.
Кетеван была не только жертвой. И не только чудовищем. Она была женщиной, которая испугалась пустоты и согласилась заполнить её чужими детьми.
И это нельзя было простить красивой болью.
— Если я вытащу часть Луки из сосуда, младенец умрёт? — спросила я.
Тамара закрыла глаза.
— Он не живёт так, как живут дети. Но в нём есть искра.
— Его собственная?
— Да. Маленькая. Задавленная чужой силой. Если ты просто разорвёшь сосуд, украденное вернётся, а искра погаснет.
Я почувствовала, как внутри поднимается ужас.
— Значит, нужно спасти и её.
Тамара посмотрела на меня.
— Ты всегда выбираешь самую тяжёлую правду.
Я почти рассмеялась.
— Неправда. В прошлой жизни я годами выбирала самую лёгкую ложь.
— Поэтому теперь узнаёшь её на вкус.
Источник под нами дрогнул.
Вдалеке, сквозь толщу воды и памяти, я услышала голоса.
Тариэл звал меня.
Не словами даже. Огнём. Его тревога билась у края источника, злая, горячая, живая.
Леван стоял рядом — я чувствовала его иначе: как сломанное серебро, как вину, которая наконец перестала искать оправдания.
Дети держали круг.
Темур — огонь.
Мариам — мёртвых.
Лука — нить ко мне.
А где-то на краю источника Кетеван кричала. Не проклинала. Кричала, как человек, который слишком поздно понял: власть не обнимает в ответ.
— Они ждут, — сказала я.
— Да.
— А ты?
Тамара подняла глаза.
В них было столько усталости, что мне вдруг захотелось обнять её.
Странное желание.
Обнять женщину, чьё тело я заняла. Женщину, чьей болью говорила, чьим лицом смотрела на мир, чьё имя носила как сначала чужой плащ, потом броню, а теперь — почти кожу.
— Я тоже ждала, — сказала Тамара. — Долго. Сначала Левана. Потом смерти. Потом того, кто сможет договорить за меня.
— Я не хотела забирать твою жизнь.
— Я знаю.
— Правда?
— Если бы хотела, дом не впустил бы тебя.
Я опустила голову.
— Иногда мне кажется, что я украла у тебя даже право на месть.
Тамара улыбнулась.
Печально.
— Месть? Я слишком устала для мести, Арина.
Своё имя я услышала здесь впервые.
Не от Левана, не от Гиорги, не как обвинение.
От неё.
И оно вдруг перестало быть тайной.
— Тогда чего ты хочешь?
Тамара подошла ближе. Вода под её ногами не расходилась кругами, будто она была не гостьей источника, а его памятью.
— Чтобы детей больше не называли материалом.
Я закрыла глаза.
— Да.
— Чтобы Лука не жил половиной души.
— Да.
— Чтобы младенца Кетеван не уничтожили только потому, что взрослые сделали из него сосуд.
Я сглотнула.
— Постараюсь.
— Чтобы Леван не решал за меня снова. Даже из раскаяния.
Я открыла глаза.
Тамара смотрела прямо.
— Он изменился, — сказала я тихо.
— Знаю.
— Он выбрал правду.
— Слышала.
— Он потерял источник.
— Видела.
— Но?..
— Но поздняя боль мужчины не должна становиться новым законом для женщины.
Эти слова вошли в меня глубоко.
Почти спокойно.
Потому что я сама знала их. Просто, возможно, боялась сказать так ясно.
— Я не вернусь к нему, — произнесла я.
— Я знаю.
— Не из ненависти.
— Поэтому ты свободнее меня.
На этот раз я всё-таки протянула руку.
И Тамара позволила мне коснуться её.
Пальцы прошли сквозь свет, но я почувствовала холод. Тонкий, родниковый. Не мёртвый — очищенный.
— Ты хочешь исчезнуть? — спросила я.
Она посмотрела на сосуд.
— Я хочу закончиться правильно.
От этих слов меня словно ударило.
— Нет.
— Арина…
— Нет. Не говори так.
— Я уже умерла.
— Но ты здесь.
— Здесь боль. Память. Последняя нить. Не жизнь.
Я сжала её призрачную руку, хотя удержать было невозможно.
— А если я спасу Луку?
— Тогда то, что осталось от моего ребёнка, вернётся туда, где должно быть.
— В Луку.
— Да.
— А ты?
Тамара улыбнулась.