Страница 57 из 83
Глава 21 Украденная кровь
Глава 21 Украденная кровь
— Наконец-то, — сказал кто-то из темноты. — Мать украденного наследника пришла.
Голос был не старческий и не молодой.
Он шёл отовсюду сразу: из стен, из воды за камнем, из маленькой колыбели, где лежало одеяло с вышитым именем Луки. В нём было столько сырости, тишины и ожидания, что мне показалось — говорит сам утонувший монастырь.
Я прижала одеяло к груди.
Лука Орбелиани-Арагвели.
Два имени.
Два рода.
Две крови, которые кто-то соединил, разорвал и спрятал под водой, будто ребёнок был не живым существом, а уликой.
Леван стоял рядом и смотрел на вышивку так, будто эти синие нити обвились вокруг его горла.
— Это невозможно, — сказал он.
Слова прозвучали глухо.
Не как отрицание.
Как мольба.
Тариэл медленно повернулся к тёмному углу комнаты, откуда тянуло холодом.
— Покажись.
— Всё ещё приказываешь мёртвым, Месхи? — ответил голос.
Тариэл вздрогнул.
Я увидела это.
Короткое, почти незаметное движение. Но для него — слишком явное.
— Ты знаешь его? — спросила я.
Он не ответил.
Из угла выступил свет.
Сначала тонкий, как лунная полоска на воде. Потом шире. Он собрался в человеческую фигуру — прозрачную, смазанную, словно её лепили из отражения. Женщина в монашеском одеянии. Лицо не старое, но уставшее так, как устают не годы, а чужие тайны. На груди — знак ладони и крыла, почти такой же, как моя метка, только выцветший.
— Хранительница? — прошептал Леван.
— Последняя, — ответила женщина. — И первая могила этого дома.
Монастырь вздохнул вокруг нас.
За стенами тихо колыхнулась вода.
Я заставила себя поднять подбородок.
— Кто вы?
— Меня звали Саломе. Когда-то я принимала здесь детей, которых роды не хотели признавать, а Совет — показывать миру. Смешанная кровь. Незаконные ветви. Слабые источники. Слишком сильные источники. Те, кто не вписывался в чистые родословные драконов.
Она посмотрела на одеяло.
— А потом дети стали не теми, кого прятали. Они стали теми, из кого делали ключи.
Леван резко вдохнул.
— Что значит «ключи»?
Саломе повернула к нему лицо.
— Ты действительно не знаешь, князь Арагвели? Или всё ещё надеешься, что незнание снимет с тебя кровь?
Он побледнел.
Я хотела сказать, что сейчас не время. Но не сказала.
Потому что иногда правда должна звучать жестоко. Иначе люди вроде Левана снова назовут её недоразумением.
— Я не знал о ребёнке, — сказал он.
— Не знать удобно тем, за кого знают другие.
Тариэл тихо произнёс:
— Хватит.
Саломе посмотрела на него.
— Ты стал старше, мальчик с огнём в руках.
У Тариэла напряглась челюсть.
— Нана была здесь?
Моё сердце дрогнуло.
Имя снова вошло в комнату — но теперь не как призрак между мной и ним, а как ключ к чужой правде.
Саломе закрыла глаза.
— Была.
Тариэл сделал шаг.
И поморщился от раны, но не остановился.
— Когда?
— Незадолго до смерти.
Он застыл.
Вода за стенами стала шуметь громче, будто монастырь тоже помнил этот день.
— Она нашла список, — сказала Саломе. — Двадцать три имени детей-сосудов. Думала, что это всё. Не знала, что список был только верхним слоем.
— Что она искала? — спросил Тариэл.
Голос его был хриплым.
— Правду о трещинах источников. Она слышала, что родовая магия не исчезает сама. Её вытягивали. Переливали. Сшивали с кровью детей, у которых ещё не было собственной защиты.
Я сжала одеяло сильнее.
— С Лукой сделали то же самое?
Саломе долго смотрела на меня.
— С Лукой сделали больше.
Леван шагнул вперёд.
— Говори.
Впервые я не услышала в его голосе приказа.
Только страх.
Саломе подняла руку, и стена у колыбели дрогнула. Камень стал прозрачным, как мутное стекло. За ним показалась другая комната.
Не детская.
Лаборатория.
У меня похолодели пальцы.
Там стояли столы из белого камня, чаши с высохшей кровью, цепочки с детскими браслетами, стеклянные сосуды, внутри которых ещё мерцали тусклые искры магии. На стенах висели карты родов: Орбелиани, Арагвели, Мтиулури, Месхи, Гвелеси и десятки других. Линии между именами были проведены красным, синим и чёрным.
Не родословные.
Схемы.
Как будто кто-то раскладывал живых людей на удобные части.
— Нет, — прошептал Леван.
Саломе не пожалела его.
— Кровь Тамары Орбелиани была нужна, потому что её род слышал дома и источники. Кровь Левана Арагвели — потому что его род мог удерживать огонь древней земли. Их ребёнок должен был стать мостом.
Я не могла дышать.
— Но Тамара была беременна. Ребёнка забрали. Это Лука?
Саломе посмотрела на одеяло.
— И да. И нет.
От этих слов стало страшнее.
Тариэл тихо выругался.
— Разделение души.
Саломе кивнула.
Леван повернулся к нему.
— Что это?
Тариэл не сразу ответил. Он смотрел на стеклянные сосуды за прозрачной стеной так, будто снова видел площадь, Нану, приговор, всё то, из чего выросла его ненависть.
— Запрещённая техника, — сказал он наконец. — Душу ребёнка повреждают до того, как она успела закрепиться в теле. Часть оставляют в живом сосуде. Часть используют как якорь для источника или другого тела. Так можно сделать ребёнка послушным каналу силы. Он будет жить, но не целиком.
Леван отступил на шаг.
— Нет.
— Да, — сказал Тариэл жёстко. — Именно это твой Совет называл стабилизацией крови.
Леван посмотрел на меня.
Не на Тариэла.
На меня.
Будто я могла сказать другое. Смягчить. Оправдать. Найти в этом хоть какой-то человеческий смысл.
Но я сама стояла с детским одеялом в руках и чувствовала, как внутри поднимается такая ненависть, что даже вода за стенами будто стала теплее.
— Лука не мог обращаться в человека, — сказала я. — Потому что его душа была повреждена?
— Потому что его человеческую часть держали под печатью, — ответила Саломе. — А драконью заставили выживать отдельно. Он стал удобным: живой, но не способный рассказать. Сильный, но сломанный. Наследник, которого можно объявить дефектным и спрятать до нужного часа.
Я вспомнила маленького тёмного драконёнка под столом в Шавцихе.
Дрожащие крылышки.
Коготки на моей юбке.
Первое слово: Леван.
Потом: вода.
Не детский каприз. Не страх.