Страница 10 из 83
Где-то глубоко под землёй прошёл низкий гул. Пыль посыпалась с арки. В окнах без стёкол мелькнул синий огонёк и исчез. Стены, чёрные и мёртвые снаружи, внутри оказались испещрены тонкими прожилками, похожими на высохшие вены.
Шавцихе смотрела на меня.
Не глазами.
Камнем. Воздухом. Тишиной.
Я остановилась посреди двора.
— Я пришла, — сказала я тихо.
Стражники за спиной нервно зашевелились. Управляющий пробормотал что-то о сумасшествии.
А крепость ответила.
Двери главного дома распахнулись.
Одна створка сорвалась с нижней петли и ударилась о стену. Изнутри вырвался запах пыли, сырости, старого дерева и трав. Не мёртвый запах. Заброшенный, да. Но под ним было что-то живое. Тёплое. Как дыхание человека, который слишком долго притворялся трупом.
На пороге стояла старуха.
Маленькая, сухая, в тёмном платье и сером платке. Лицо — в глубоких морщинах, глаза — чёрные, острые. В руках она держала тяжёлую связку ключей, хотя двери, кажется, открывались без неё.
— Долго же ты добиралась, девочка, — сказала она.
Управляющий возмутился:
— Перед вами княгиня Орбелиани!
Старуха даже не посмотрела на него.
— Передо мной та, кого дом впустил. Остальные могут постоять снаружи.
Я вдруг поняла.
— Марта?
Её лицо дрогнуло.
— Значит, письмо нашла.
Я кивнула.
И в этот момент всё стало слишком настоящим.
Не бред. Не сон. Не последняя вспышка умирающего сознания.
Марта. Шавцихе. Письмо. Дети.
Я сжала руки.
— Они живы?
Старуха бросила быстрый взгляд на стражников и управляющего.
— Стены здесь тонкие только для тех, кого дом любит, княгиня. Для остальных они слишком хорошо слышат.
Я поняла.
— Мои вещи занести в дом, — приказала я, не оборачиваясь. — Стража может возвращаться.
Управляющий побагровел.
— Князь Леван велел оставить охрану.
— А я велю возвращаться.
— Но…
Я повернулась к нему.
Не знаю, что было в моём лице. Наверное, усталость. Злость. Страх, затвердевший до камня. Но он замолчал.
— Передайте князю Арагвели, — сказала я, — что в доме, который он отдал бывшей жене, его приказы больше не живут.
Марта хмыкнула.
Стражники переглянулись. Им очень хотелось спорить, но ещё сильнее — уехать до темноты. Это было видно по глазам. Шавцихе пугала их больше, чем гнев Левана.
Через полчаса двор опустел.
Карета уехала. Стражники исчезли за воротами. Управляющий последним сел в седло, бросив на меня взгляд, в котором было и осуждение, и облегчение.
Когда ворота закрылись за ними сами, громко, окончательно, у меня внутри что-то сжалось.
Я осталась.
В проклятой крепости.
С сумками, письмом мёртвой женщины, меткой на руке и старухой, которую все считали сумасшедшей.
— Ну что, — сказала Марта. — Добро пожаловать домой.
Я хотела ответить, что это не мой дом.
Но стены тихо зашептали.
Сначала я решила, что это ветер. Потом различила слова. Чужой язык — резкий, древний, полный шороха камней и треска огня. Я не знала его. И всё равно понимала.
«Вернулась».
У меня пересохло во рту.
— Что они говорят?
Марта посмотрела на стены.
— Если слышишь — сама знаешь.
— Я не Тамара.
Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.
Старуха долго смотрела на меня. Очень долго.
Потом подошла ближе и неожиданно взяла моё лицо в ладони. Её пальцы были сухими, тёплыми, пахли полынью.
— Тамара умерла бы молча, — сказала она тихо. — А ты приехала с огнём в крови. Дом редко ошибается, девочка. Люди — да. Драконы — постоянно. Дом — почти никогда.
У меня задрожали губы.
— Я не знаю, что делать.
— Знаешь. Просто пока боишься.
— Я даже не понимаю, где я.
— В месте, где тебя не выбросили, а ждали.
Эти слова ударили больнее, чем все оскорбления Совета.
Потому что я не была готова к доброте.
К грубости — да. К предательству — да. К опасности — уже почти да.
Но не к тому, что старая незнакомая женщина в проклятой крепости посмотрит на меня так, будто я не ошибка, не чужая душа, не лишняя жена, а кто-то, кому можно открыть дверь.
Я отвернулась.
— Покажи мне дом.
Марта не стала делать вид, что не заметила моих слёз.
И за это я была ей благодарна.
Шавцихе внутри была огромной. Слишком огромной для двух женщин. Широкие коридоры, потрескавшиеся фрески, лестницы, уходящие туда, где не должно было быть этажей. В некоторых комнатах мебель была накрыта белыми полотнами. В других стояли пустые детские кровати. Я задержалась возле одной из них, но Марта мягко коснулась моего локтя.
— Не сейчас.
— Там были дети?
— Здесь много чего было.
— Марта.
Старуха вздохнула.
— Здесь был род. Шумный, гордый, дурной до безобразия. Женщины Орбелиани рожали не только детей, но и клятвы. Мужчины чаще всего их нарушали.
Я почти улыбнулась.
— Звучит знакомо.
— Все родовые истории похожи, если снять с них гербы.
Мы прошли мимо зала с высохшим фонтаном. В центре чаши лежали серые листья, хотя деревьев рядом не было. На стене над фонтаном была высечена та же ладонь со звездой.
Метка на запястье снова кольнула.
— Это источник?
Марта помрачнела.
— То, что от него осталось.
Я подошла ближе. Каменная чаша была холодной. Пустой. Но когда я наклонилась, на самом дне мелькнуло отражение.
Не моё.
Детские глаза.
Я резко отшатнулась.
— Там кто-то есть.
— Не смотри долго, — сказала Марта. — Дом показывает не только то, что есть. Иногда то, чего боится.
— Дети в безопасности?
Марта молчала слишком долго.
— Насколько возможно в доме, который ищет Совет.
— То есть нет.
— То есть они живы.
Вечер окончательно опустился на Шавцихе. Марта отвела меня в комнату на втором этаже. Не роскошную — простую, с камином, тяжёлой кроватью, старым сундуком и окном на горы. На столе уже стоял ужин: хлеб, сыр, миска горячей похлёбки.
— Ешь.
— Я не голодна.
— Все, кто говорит так после дороги, потом падают в обморок в самый неподходящий момент. Ешь.
Я послушалась.
И только когда первая ложка горячей похлёбки обожгла язык, поняла, что не ела почти сутки.
Марта сидела напротив и вязала что-то серое, похожее на детский шарф.
— Леван знает? — спросила я.
— О чём?
— О детях.
Спицы замерли.