Страница 60 из 89
Глава 25 Где твои семнадцать лет?
Где твой черный пистолет?
На Большом Каретном.
А где тебя сегодня нет?
На Большом Каретном.
В. Высоцкий. Большой Каретный
Вартислав.
— Петр? Ну, есть такой.
Стойла и стойла — вот что в первую очередь это депо. Солома, навоз, поилки и грязь. Вагоны трамваев тоже есть: в кирпичном сарае, в который убегают две нити рельс. Но большинство в работе. Две линии: трамваи и вправду каждые двенадцать минут, по ним время отмерять можно.
— Поговорить надо, — Варт облокотился о стенку занятого стойла, надвинул кепку на глаза и больше не заботился личностью обрюзглого сторожа, которого спросил.
Между зубов сунул случайную соломинку, а руки в карманы — так было принято среди рабочих и бандитов. Это он подметил в порту, «Черном якоре», «Коромысле», тюрьме. Так и теплее-де. Перчатки тоже пришлось дома оставить — слишком не подходят его роли.
Следовало ждать.
Сторож покрутился на месте, покрякал, да и пошел звать Петра. Конь ткнулся Варту в ухо с фырканьем, и кепка едва не свалилась в расхоженное болото под ботфортами.
— Спокойно, малыш, — похлопал Вартислав лошадиную морду ладонью, не оборачиваясь. — Alles wird gut.
И перекинул соломинку в другой уголок рта.
Он получит какао и отправится в контору. Все просто. На бОльшее в настоящем состоянии здоровья рассчитывать не приходится.
— Cho zval? — крикнули еще издалека.
Варт глянул из-под козырька, не вынимая рук из карманов.
Патлатому худосочному Петру было от силы годов семнадцать — молоко на губах не обсохло. И — приближенный Бороды?.. Не сходится что-то.
— Пояс Ориона развязался, — сквозь зубы процедил он парню ровным тоном по-немецки.
Петр вскинул брови в искреннем удивлении. Не тот?.. Но парень мигом скользнул ближе и почти прошипел:
— Какого дьявола Борис русского не послал?
Значит, Бороду зовут Борис. А паренек не так прост, как на семнадцать лет — дьявола вон поминает.
Варт наклонил голову и вынул соломинку изо рта, покрутил в пальцах. После чего пристально просверлил парнишку взглядом: тот и так выглядел дерганым.
— Кто был под рукой. И Роберта придется отпустить, сынок.
— Да отпущу, с удовольствием, — со злостью зашептал Петр, воровато оглядываясь по сторонам. — Только не здесь он. Перепрятывать пришлось. Слишком долго Борис тянул! Меня едва не накрыли.
— С купцом Борису не повезло. Хочешь зарабатывать — приходится рисковать, Петр.
И похлопал того по плечу, да так, что конюх зашатался. Поймал взгляд того самого сторожа — старик стоял с вилами поодаль, но определенно прислушивался.
Значит, здесь и вправду склад. А что — сколько в его время всего прятали в сене? Испокон веков отличное укрытие. Где? В стойле? Маловероятно.
Но неужто Борис Безбородый поручил бы ценный груз сопливому конюху?
— А ты, выходит, купец? — скривил веснушчатую щеку сопливый конюх.
— Выходит, купец.
— И кто тебе морду надрал?
— Обстоятельства. Зато твоя рожа больно чистая, Петр. Не дуришь меня?
Чтобы задать вопрос, Варт наклонился поближе к лицу парня, и тот вздрогнул. Решил поерничать, цену себе набить? Но Петр выровнял тощие лопатки, щеку закусил и отважно поинтересовался:
— Как звать-то?
— Варфоломей.
— Пф. Повезло.
— Как нарекли уж.
— Тоже в каталажку угодил, значит, Варфоломей?
— А тебе в том какой интерес?
— Борис там сидит?
— Может, сидит. Может, уже только лежать может. Не ведаю.
— А Мясник?
Варт усмехнулся. Лемешев.
— Чья судьба тебя еще заботит, кроме Бороды и Мясника? Спрашивай.
Петр загнанно оглянулся по сторонам снова. Провел подрагивающими пальцами по деревяшке стойла, потрепал холку высунувшего голову любопытного коня.
— Ладно… Еще этого надо почистить перед сменой и отведу тебя, погодь, Варфоломей.
Вартислав позволил парню войти в стойло. Но что-то было не так. Слишком он… дерганый. Сначала переживал за товар — понятно, передержка, опасность, но теперь, коли купец нашелся, и избавить его от контрабанды готов, зачем все эти вопросы и дрожь…
Если только он не хочет забрать товар, пока банда сидит…
Хорошая мысля приходит опосля — парень вскочил коню на спину, шарахнул пятками по бокам, и Варта впечатало копытом в грудь, а тылом — в грязь.
Маша.
Жаклин была уже там. Вместе с Михасем. Что за картина. Мальчишка стоял на верхней ступеньке лестницы и придерживал деревянную вывеску «Грифон» аккурат над дверью, а брюнетка, на две ступеньки ниже, с гвоздями в зубах, прибивала ее молотком уголок за уголком.
Никакой техники безопасности! Да Дарья Машу прибьет, если увидит, и прикопает в дворовом нужнике, если малец навернется!..
Маша с разгону подбежала, поскользнулась, едва не сметая лестницу, и вцепилась в нее намертво, страхуя.
— О? Доброе утро, Мари! — весело поздоровалась Жаклин сквозь гвозди и зубы. — Как спалося?
— Пани Маша Алье-кса-дроу-на! — счастливо помахал и Михась сверху своей ручонкой. — Нам еще три гвоздика!
— Бамс, бамс, бамс! — лупила по гвоздям Жаклин.
— А мы сегодня чай будем продавать? Вас вчера не было почему-то…
А за спиной собирались зеваки, пытаясь прочесть Машину накорябанную кириллицу «Грифонъ» кто по слогам, кто выдумывая на ходу. По-немецки. Михась кричал ей по-польски, Жаклин — по-русски со своим нелепым легким акцентом. И приехала сюда она на трамвае, запряженном конями, на деньги, которые ее фальшивому брату дал речной бог. Просто театр абсурда. Может, пора перестать удивляться?..
Наверное, это правильная политика.
— «Грифон», — поправила прохожих Маша и вернулась к тому, чтобы держать содрогающуюся от молотобойных работ лестницу. Надпись на стене затерли — вот повезло ей с добрыми людьми, не меньше, чем с лихими. Даже больше. — Как вы вошли, Жаклин?
— Инспектор Барт предупредил, что ключ за притолокой, и я позволила себе вольность. Надеюсь, вы простите!
— Бамс!
— Вуаля! — повернулась к народу довольная Жаклин, салютуя молотком.
Народ зааплодировал, как в театре, что-то там выкрикивая и подбрасывая шапки. Грациозно придерживая юбку и сверкая чулками, француженка начала спуск, будто на подиуме. Наслаждаясь каждым шагом и возгласом фурора. Маша уже поймала Михася, ловкого, как обезьянка.