Страница 55 из 89
Глава 23 Вальс танцуют в паре, ведь один в поле не воин
Me gustaría inventar un país contigo
para que las palabras como patria o porvenir,
bandera, nación, frontera, raza o destino
tuvieran algún sentido para mí.
(мне бы хотелось вместе с тобой изобрести страну,
в которой слова о родине, будущем, нации, флаге, границах, расе и судьбе
имели бы для меня значение).
Geografía. Le Orejo de Van Gogh.
Вартислав.
Она была права. Вода немного восстановила силы, заставила обратить взор на испещренное синяками и кровоподтеками тело и заняться им. А эта чудесно теплая вода тяжелой струей, и как она мило отворачивалась, когда приносила… И слегка краснела, но делала вид, что все в порядке, взрослая и старшая. Тридцать три ей.
Смешно.
Одежду притащила, кто знает откуда. Штаны, льняной спальный кафтан.
— Это халат, — пояснила, будто извиняясь. — У Краузе рубашки все узкие совсем. Но он короткий — почти как рубашка тебе будет.
И сбежала. Вот правда — смешная.
Усталость не сняло рукой, как пилюлями антипирина, но смазало незнакомое и куда более настояще ощущение дома и безопасности. Обработать раны оказалось не все просто — парочку ссадин на спине он еле выгнулся, чтобы добраться. Мазь, которую всучила трясогузка — и велела использовать только на лицо, потому что ее мало — оказалась почти без запаха и прозрачной, в странном податливом тубе, на который следовало давить.
Чудеса. Становилось легче сразу.
Из кухни в щель приоткрытой двери тянулся топленый запах молока и крупы. А еще — он еще на лестнице услышал что-то такое, но решил, что бред от усталости. А теперь… она что-то мурлыкала себе под нос, и в гостиной звучала музыка — определенно.
Вартислав высунул лицо из ванной комнаты, накидывая рукава шлафрока:
— Что это?
Мария с деревянной ложкой вместо свирели танцевала в своей сорочке, просвечивающей до силуэта, едва девица оказывалась между ним и лампой, и выглядела совершенно умиротворенной и счастливой. Даже хотелось сморгнуть — не сон ли это? С ним не бывало такого никогда.
— А? Ой, ты уже все? — спросила она легко и подлетела на босых ногах к двери. Осмотрела лицо критически, пробежалась пальцами по ссадинам…
Он их перехватил. Дух тоже перехватило. Этот домашний запах, невидимый хор и диковинные незнакомые слова, треск огня в печурке, такая неземная Мари… Адский день и вся несуразица нового века будто растворились в ощущении тепла, которое несло ее присутствие.
Сжал эти пальцы, не отрывая взгляда. А она смутилась, но не сбежала, только сказала, как всегда, невпопад:
— Это… это испанские песни, бачата. Ты знаешь… что такое бачата?
— Не знаю.
— Такой танец… Хочешь, покажу?
Она отступила назад, будто приглашая его за собой, на нагретый дощатый пол, чуть неловко улыбаясь, словно увлекаемая нотами. Вартислав замешкался, и Мари осеклась, отпуская его руку:
— Хотя тебя накормить надо, напоить, спать уложить… И мне — извиниться… Я так виновата перед тобой, я не должна была выходить — знаю, я просто хотела… ну, найти твою брошь. И боялась сидеть одна там. Легче пойти и делать, и пострадать, чем не делать ничего… Я слишком… неусидчива. Прости, Варт. Я даже не могу обещать, что исправлюсь, так привыкла… сама.
Но он поддался магии, сделал шаг следом. И снова взял ее руку в свою. Потому что это правильное место — он знал откуда-то.
— Покажи. Что такое бачата.
Маша.
— Вперед, вбок, приставить, назад — с левой! — так… Постой, я перемотаю на начало… это очень хорошая песня.
Это оказалось весело. С бачаты они через сальсу плавно перешли на вальс, потому что заиграла Hijo de la Luna, и Маша то и дело возвращала к началу, чтоб он уловил, как… И Вартислав согласился на все, что она ляпнула, и сказать ему отпустить вот это ее талию — когда он держит так крепко и так довольно — невозможно ж просто. Неправильно и нельзя. Вот.
Кружиться под треск огня в пустой квартире на последнем этаже в дрожащем свете керосинки…
Утомившийся Вартислав оперся о стол и отпил чаю, что она приготовила. Сгрыз пряник, с любопытством наблюдая, как она разблокировала экран, оттянула ленту воспроизведения к началу…
— Твоя волшебная свеча еще и менестрель?
— Есть такое, — она улыбнулась и метнулась обратно к партнеру, подставляя руки. — Готов? На раз, два, три… квадратом!
— В мое время сказали бы, что это вопиюще неприличный танец, — сказал Варт, решительно прижимая ее к себе.
Он вымылся тем же мылом, что фрау Фрунзе отскребала ее, и еще влажные волосы его пахли тем самым розмарином. Хотелось положить голову княжичу на грудь, дать себя кружить и дышать глубже, чем могут легкие за синяками на боках, вылетая в окно душою, потому что рядом с ним ничего не страшно…
Ох, Машуля. Фантезерка. Она выскользнула из его объятий самой себе наперекор, прокружилась по комнате вокруг стола и была искусно и естественно поймана обратно.
— Его и посчитали вопиюще неприличным, когда он вошел в моду, — кивнула, запыхавшаяся, довольная, малодушно тая в его ладонях. — Из австрийских деревень.
— Все хорошее приходит из деревень.
— Угу. Например, Варфоломей Ветров.
— Не смей так меня называть! Вот уляжется все, и я поменяю паспорт.
Варт путал шаги, припадал на правую ногу, но вел, главным образом, своей харизмой и внутренним чувством жизненного ритма, так что ей оставалось лишь слепо поворачивать следом. Да она в вальсе или бачате никогда и не была профи.
Только в ритме жизни.
Но вот угрозы про смену паспорта смешно.
— А как тебя называть? — лукаво задрала она лицо, растворяясь в акварельных трелях фортепиано.
Он усмехнулся, не отвел взгляд, рассматривал будто бы каждую черточку ее разбухшего носа, хотя и сам не красавец, вот… Прижал чуточку сильнее, и пришлось отклониться чуть сильнее, прогнуться в его руках. Но все равно его дыхание долетело до лица, Маша покраснела. А Варт вместо ответа спросил:
— Завтра дашь мне тот крем красоты тоже?
— Завтра? А что у тебя завтра?
— Служба, — вздохнул княжич, и прилетели заключительные аккорды. И почему-то телефон заткнулся. — Синяки китель не красят.
— Так ты правда записался в полицию… Так можно?