Страница 33 из 45
Мы поболтали ещё немного, и о, чудо! Рон и Гермиона, кажется, наконец-то перестали поминутно спорить. После совместного пережитого ужаса они сдружились так, как не могли сдружиться за месяц уроков.
— Теперь мы команда, — сказал Гарри, и они синхронно кивнули.
Я смотрела на них и чувствовала, как что-то теплое разливается в груди. Какое трогательное трио сформировалось.
— Кр-р-репкую др-р-ружбу, — важно каркнула я, — топор-р-ром не разр-р-рубишь.
Когда я уже собралась улетать, дверь в больничное крыло распахнулась, и влетел Квиррелл. Он был неузнаваем. Его обычно бледное лицо сейчас отливало восковой желтизной. Глаза казались безумными, и весь он трясся мелкой, противной дрожью.
— М-м-мадам Помфри! — выкрикнул он, хватаясь за косяк. — П-п-помогите! М-мне… мне кажется, я с-схожу с ума!
Помфри, женщина суровая, но не лишённая сочувствия, мгновенно оказалась рядом. Подхватила его под локоть, повела к кровати.
— Тише, тише, Квиринус, садитесь. Что случилось?
Квиррелл рухнул на койку, как подкошенный. Его пальцы вцепились в край простыни так, что побелели костяшки.
— Они… у м-м-меня г-г-галлюцинации, — зашептал он, озираясь. — С-семь… теперь их семь… они плачут, т-тянут ко мне руки… они говорят, что я их бросил!
Помфри нахмурилась. Достала пузырёк с успокоительным, накапала в стакан.
— Профессор, вам просто снятся кошмары. Это бывает от переутомления. Вот, выпейте снотворное, и…
— Снотворное?! — взвизгнул Квиррелл. — Я б-боюсь засыпать! Каждую ночь они приходят! Каждую! И этот н-н-невыносимый холод! Я не м-м-могу б-б-больше!
Он схватился за голову и закачался, как маятник, потом его блуждающий взгляд упал на меня, и он снова закричал.
— О-о-она! Она т-т-тоже! Она всегда с-с-смотрит! Везде! Она с-с-следит за м-м-мной!
— Это всего лишь птица профессора Снейпа, — сказала Помфри спокойно. — Она часто летает по замку, не обращайте внимания.
— Не об-б-бращать?! — Квиррелл вскочил, ткнул пальцем в сторону Каруны. — Она — смертельно оп-п-пасна! Я ч-ч-чувствую!
— Кар-р-р, — сказала я приветливо.
Квиррелл вздрогнул, подскочил с кровати и выбежал из больничного крыла.
— Странный он какой-то, — заметил Рон.
— Наверное, переутомился, — сказала Гермиона.
Гарри промолчал. Но я видела, как он задумчиво смотрит на дверь, за которой скрылся Квиррелл.
Я взлетела и направилась к выходу. В голове уже крутилась мысль: Квиррелл пугается всё сильнее, его сны становятся реальностью для него. Кажется, из-за поселившейся в нём Тьмы распадается его тело, а из-за "шуточек" богинь — основательно "едет крыша". Я хотела забиться куда-нибудь в укромный уголок и обдумать произошедшее, но не тут-то было. В коридоре меня уже ждали.
Близнецы Уизли не умели проигрывать. После истории с лебёдушкой они затаились, но было ясно, что то была пауза для обдумывания ответного хода.
— Каруна, дорогая, — пропел Фред Уизли, завидев меня, вылетающую из Больничного Крыла. — А мы как раз о тебе думали.
Я села на голову стоящей в коридоре статуи (кажется, Элианы Целительницы), подальше от озорных братцев и решила их выслушать.
— Думали, как извиниться, — продолжил Джордж, пряча что-то за спину. — Мы тут подумали, что ты достойна кое-чего особенного.
— Изобр-р-ретение? — я склонила голову. Они явно что-то замышляли. Вопрос в том, насколько их выходка безопасна.
— Эксклюзивный продукт, — добавил Джордж. — Только для самых умных птиц в Хогвартсе.
— Не бойся, — Фред подхватил мысль брата. — Это просто… расширитель кругозора. Помогает лучше понимать магию, увидеть её суть. Мы подумали, тебе, как волшебной вороне, должно быть особенно интересно.
Я не желала быть первоиспытателем их сомнительных изобретений и уже раскрыла крылья, желая покинуть общество рыжих.
В ту же секунду Фред кивнул брату, а Джордж размахнулся и швырнул прямо в меня какой-то маленький шарик серебристо-ртутного цвета.
Я даже не успела каркнуть. Шарик взорвался облаком пыли, и пыль осела на моих перьях, на статуе, на подоконнике, на стенах. Я неосознанно вдохнула эту пыль. А потом мир вокруг меня перестал быть привычным. Сначала я подумала, что ослепла, так как всё вокруг исчезло — стены, пол, и сами близнецы. Осталась только я, парящая в бесконечной серебристой пустоте.
А потом пустота наполнилась цветом и появились нити. Тысячи нитей, тянущихся во все стороны. Они пронизывали пространство, сплетались в узлы, расходились лучами. Я уже видела их раньше тонким зрением. Это была магия Хогвартса, но сейчас я видела её так, как никогда раньше. Каждая нить имела свой оттенок, свою пульсацию, свой голос.
Это была карта. Нет, не карта — голограмма. Трёхмерная проекция замка, парящая в воздухе, как звёздное небо в планетарии. Каждая башня, каждый коридор, каждый тайный ход были здесь, подсвечены изнутри мягким золотым светом. Я видела, как магия течёт по стенам, как она собирается в узлы, как пульсирует в камнях, впитавших тысячу лет заклинаний. Это было прекрасно, но было и страшно. Это было похоже на то, как смотрят на работающий механизм, который никогда не останавливался и не должен был остановиться.
В центре этой карты, проекции, голограммы был громный пульсирующий сгусток энергии, сплетённый из тысяч нитей. Он висел в воздухе, как солнце в миниатюре, и от него исходила такая сила, что у меня перехватило дыхание. Это было сердце Хогвартса, его душа. Место, где сходились все магические линии, которые когда-либо были проведены через замок, все заклинания, все защиты, все тайны.
Другие нити тянулись от этого "сердца" к небу, к глубинам Чёрного Озера, к Запретному лесу. Нити сплетались, расходились, снова сходились, образуя сложнейшую паутину, которая опутывала весь замок, все башни, все подземелья. Но были места (они сильно выделялись и портили картину), где линии сгущались в плотные, болезненные узлы, там пульсировала багровая густая тьма.
Я полетела сквозь эту проекцию, и нити расступались передо мной, как водная гладь. Я видела всё в эти мгновения. Вот Большой зал — его своды светились очень ярко, и тысячи огоньков, похожих на свечи, пульсировали в такт чему-то, что я не могла уловить. Вот башня Гриффиндора, её стены были оплетены красноватыми нитями, живыми, горячими. Вот подземелья Слизерина, там магия была другой, тяжёлой, она струилась по камням, как вода по руслу.