Страница 37 из 38
Эпилог
Некоторое время спустя
Вы когда-нибудь пробовали катить чемодан по размытой грунтовой дороге, по которой не проехала ваша машина, застряв на полпути?
Незабываемые ощущения!
Грязь, говно и лёгкий ветер с лёгким привкусом земли на зубах, вместе с угрожающе курсирующими над головой тучами добавляют настроения. Нужного.
На убийство с особой жестокостью.
— Я тебе устрою, Громов, — зло пинаю покрытое чёрными пятнами когда-то белое недоразумение и смачно влетаю в лужу бежевыми лоферами, заливая брызгами брюки из экокожи.
Шляпка гневно бьёт по спине, плащ угрожающе развевается на ветру.
Как вместе со всем этим безобразием с неба жжёт солнце, ума не приложу. Но оно таки ставит целью испепелить меня прямо на глазах маленьких гусят, которых с громким га-га-га переводит через дорогу гусиное семейство.
Естественно, я торможу.
Потому что отец, видимо, за слоем грязи, усмотрев по мне лису, нервно бьёт крыльями и, вытянув шею, шипит, грозясь погрузить меня в геенна огненную.
Страшно?
Конечно.
Если бы не одно но.
— Сам ты, ш-ш-ш-ш! — рявкаю и взмахиваю чемоданом, а гусь недоумённо давится. — Не видишь, женщина беде! Куда наперерез⁈ Пшёл вон!
Ибо нечего бесить!
У меня зла ровно на одну персону отвешено!
Устав, останавливаюсь и, тяжело дыша, запрокидываю голову к небу. В кармане вибрирует телефон, который я уже устала менять.
«Госпожа Слуцкая, как вы прокомментируете…»
«Лана Романовна, буквально пару слов…»
«А правда ли, что…»
Шмыгаю носом, а затем тру его платком. Ловлю аромат свежего хлеба и печально вздыхаю.
Есть хочется.
И плакать.
И от счастья прыгать, прямо в этой чёртовой луже. Потому что хорошо.
А кто меня, собственно, останавливает?
Забив на шепотки и косые взгляды, я вприпрыжку отправляюсь, раскидывая вокруг куски грязи и влаги до нужного мне забора. Соседка Нюра давится чаем, завидев меня с терраски, а её строители, собирающие баню, роняют какую-то балку.
Хватаюсь за скрипучую калитку и с наслаждением распахиваю её, ступая загвазданными кедами на почищенную тропинку.
— День добрый! — ору, перекрикивая визг Васькиного мотоблока, который тот, судя по всему, запускает дело без дела.
— Здрасьте, — хором летит со всех сторон. — А вы чьих будете?
Слуцкая.
Не идёт мне, да?
— Внучка я баб Тамары, — улыбаюсь, щурясь на солнце. — Не узнали, что ли, баб Нюр? Света я.
— Светка, — ахает она, — ой, мамочки родные. А я то думаю, что у нас здесь за машины такие богатые разъездились. Ой, ой! — голосит, поднимаясь с места, пока я с наслаждением купаюсь в рее реакции. — Моя хорошая! Клань! Иди сюда, Светка приехала!
— Какая Светка? Громовская, что ль? — показывает голову из-за стола вторая бабулька. А затем, схватившись руками за лицо, подскакивает. — Точно. Наша Светка приехала! Мама дорогая, господи, а худая то!
Они подлетают с мест, бегут ко мне. Я — на встречу. Обнимаемся, смеёмся и плачем.
Как я и хотела.
— А Славка где?
— За тобой в Москву поехал, — рычит недовольное за спиной, а бабульки, зардевшись, многозначительно переглядываются. — На телефон отвечать не учили?
Упс. Виновато улыбаюсь.
— Ой, всё. Нам пора, там сериал, — квокочут бабульки, перебирая ногами, то и дело постреливая взглядами в нашу сторону. — Молодёжь.
Приятно быть молодёжью.
Разворачиваюсь и встречаюсь взглядом с обозлённым и равномерно покрытым грязью Громовым. Мы долго сканируем друг друга, пока пузырь смеха не лопается, достигнув максимума.
— Вброд пошёл забирать?
— Чего ржёшь? — смеётся, утирая слёзы, пока я судорожно тру гудящие от хохота щёки. — Я слишком долго ждал.
— Три недели вместо трёх лет? — хрюкаю. — Ой, всё. Не могу больше смеяться.
— Это долго.
Согласна.
Долго.
— Это читерство, Громов. Мог бы и предупредить! — обиженно выдыхаю, вручая ему в руки чемодан и, не дожидаясь реакции, забираюсь на веранду и плюхаюсь за стол.
Пальцы касаются чистой поверхности скатерти, перед глазами свежий букет сирени, а вокруг вазы — ягоды и фрукты. И это так мило, что злиться больше не хочется, совсем.
Потому что вижу, что ждали. Сразу как-то неудобно, что я здесь, как свинья, развалилась. Но Громов успокаивает меня, когда валится напротив, на скрипнувший стул.
— Слуцкого много лет разрабатывали и без моего участия, — хватает со стола яблоко и протягивает мне.
Принимаю с подозрительным прищуром.
— Прямо-таки без твоего?
— Где я, а где Москва? — фыркает, обводя пальцем замысловатые узоры. А затем отворачивается.
«Скоро я твоему Слуцкому руки с ногами местами поменяю».
«Удивительно, как раньше не вышел».
— Гро-омо-ов.
— Разве совсем немного, — отряхивает руки, а затем обтирает ладони о синий оазис на джинсах, уцелевшей от грязи.
Значит, я всё поняла правильно. На самом деле Громов давно участвовал в операции, развёрнутой вокруг Слуцкого.
— А мне почему не сказал? Подозревал?
— В том, что ты знаешь о его участии в наркобизнесе? — киваю, а Громов морщится. — Сначала, да, честно говоря. А потом, когда понял, что этот козёл с тобой делал, подозрения спали.
Обидится бы, только не за что.
Да, не про наркобизнес, но про многое другое я и правда знала. Только припереть ничем нельзя было. Если бы я понимала, как Слуцкий замешан в поставках нового наркотика из-за рубежа, а также укрывательстве всей схемы, я бы немедленно разыграла главный козырь.
— Но всё равно не сказал.
— Не хотел обнадёживать. Если бы не получилось, меня ждали три скучнейших года без особо радужных перспектив, — царапает ногтем поверхность стола, под моё внутреннее ликование. — Светляк, не смотри так.
— Ты милашка, Громов.
— А ты — коза, Громова, — шикает, пока я, поставив локти на стол, расплываюсь под солнышком от его реакции.
Столько раскинутых вокруг обещаний. Просто так, между прочим. Без заверений в вечной любви и ползаний на коленях.
Так, оно, наверное, и нужно мне было всегда.
Просто чувствовать, что меня любят по-настоящему.
— Колись уже. Как же ты всё ускорил?
— Я? — притворно прикладывает ладонь к груди и пучит глаза. — Да ты что, я не имею к этому никакого отношения. Так, где-то камера записала, где-то Сонечка что-то слышала. Где-то Миха нашёлся, Диана там кое-что вытащила.
— Диана?