Страница 13 из 65
Глава 8 Первый сон Александра Павловича
После чая Маша опять за фортепьяно уселась в своей комнате – она готовилась к концерту, который в Б-ском музучилище традиционно устраивали в феврале. А Шура с Сашей еще посидели на кухне. Потом Шура пошел Сашу провожать.
Погода была хорошая: морозец маленький, снег шел в виде редких пушистых снежинок, которые медленно кружились, прежде чем упасть. Под ногами тоже снег поскрипывал.
Обычно в Б. после восьми уже нет на улицах почти никого, но сегодня часто попадались прохожие – праздники еще не закончились, Крещение сегодня. Люди шли к мосту – там на реке Вороне полынью построили, многие в Б. купались на Крещение.
— Сходим, может, посмотрим? – спросил Шура.
Но Саша только рукой махнул. Он в последние дни все время грустный был: переживал убийство Семеновой, не мог успокоиться. Ольга Васильевна ему была не чужой человек – всю жизнь соседями прожили, и отцы их дружили.
— Ты знаешь, – сказал он, – эти разговоры про кикимору пошли, потому что убийца, хотя и в юбке, а на женщину мало похожа. Или даже похож, можно сказать. Я сам расспросил детей с нашей улицы, которые в тот вечер колядовать пришли. Они говорят «Довольно крупная, неуклюжая. Нет, не толстая совсем, а широкоплечая – некрасивая какая-то». И лампой она ударила с замахом.. Для этого легко надо предмет держать, чтоб замах был. Лампа тяжелая, бронзовая, тут сила нужна неженская, чтоб легко ею замахнуться. Я помню эту лампу. Ее и поднять-то одной рукой не каждому под силу. Как хочешь, Шура, это мужчина был. В юбку переоделся, чтоб не узнали. Да ведь и Святки, ряженые..
— Да, – кивнул Соргин, – похоже, что мужчина. Но это пока не главное. Мотив надо искать. Что это студент-двоечник, я не верю.
— Нет-нет, – замотал головой Евлампиев. – Это очень маловероятно. Скорее всего, дело в материальных ценностях. Убийца хотел ее ограбить? Но такого особо ценного, чтоб унести, у нее не было ничего. Я вот вспоминаю и не вспомню у Ольги дорогих вещей, которые легко унести и продать. Украшений дорогих, золота у нее не было. Телевизор и унести нелегко, и ценность не то чтобы большая. Как его продать? Кому? Очень дешево только можно краденый телевизор продать. Деньги? Большим тоже неоткуда взяться – зарплата ее тебе известна. Тут уж, скорее, ко мне полезли бы, я ведь рядом с Ольгой живу. Все ж зарплата у доцента, к тому же завкафедрой, побольше раза в два.. Может, случайно к ней зашли, без наводки? Посмотрели: дом красивый, крепкий..
Шура кивнул. Он шел, глубоко задумавшись и вроде в себя погруженный. Но Саша знал, что друг его слушает. Это манера такая у Соргина была: задумываться о предмете разговора с отрешенным видом, как будто и не очень слушает. Он часто не сразу отвечал. Поэтому Евлампиев подождал немного. Они уже почти к дому Евлампиевых подходили.
— Мне кажется, ты прав. Вор проник в дом за какими-то ценностями, – сказал наконец Шура. – И вряд ли случайно: он готовился, костюм ряженого искал.. А вот за какими ценностями – мы не знаем. Можно даже допустить, что это выдуманные, не настоящие ценности были.. Конечно, случайное проникновение в дом мы не отметаем полностью, но все же начинать нужно с версии заранее запланированного проникновения. Для начала хорошо бы узнать, что у Ольги Васильевны могло оказаться притягательного для вора. С этого и начнем!
Саша засмеялся:
— Шурка, ты все же решил, что мы должны влезть в эту историю?! Как я рад! Я стеснялся тебя просить.. Но мы должны вмешаться – я не очень верю в нашу милицию.. А Ольгиного убийцу нужно найти! Я ее с детства помню – математику из-за нее полюбил! И когда вернулся в пятьдесят первом, это она меня в институт позвала. Вспомнила про меня! Я себе не прощу, если не найду, кто это сделал. Отец мой покойный не простит – они с Василием Павловичем, Ольгиным отцом, лучшие друзья были.
«Это он впервые засмеялся за четыре дня после убийства Ольги Васильевны», – отметил про себя Шура, тяжело вздохнул и продолжил:
— Да, с этого! Тут, мне кажется, и с сыном нужно поговорить.. И попробовать разговорить соседку.. В прошлом надо искать – что у отца было и другое из тех давних времен, потому что со своей зарплаты Семенова, ты прав, много отложить не могла.
— Пошли, теперь я тебя провожу, – сказал Саша.
И они повернули назад, медленно шагая в обратном направлении по той же заснеженной улице.
Снег кружился, оживляя свое движение в свете редких фонарей. Прохожих становилось все меньше.
Саша с Шурой часто так гуляли: между своими домами. Обсуждали всякие проблемы: математические формулы, жизнь института и города, а сегодня вот убийство..
Простились, как всегда, возле института, на углу Бланской и Народной. Это была середина расстояния между их домами.
«Притягательное место», – как они шутили.
Оставшись один, Шура пошел быстрее. Время уже близилось к двенадцати. Окна в их квартире не светились – Маша спать легла.
Шура, чтобы ее не будить, прошел в свой кабинет – поспит там на диване. Если засиживался поздно, он там оставался – у него там и постель была.
Спать почему-то не хотелось, поворочался некоторое время – прокручивал разговор с Сашей, думал, как искать убийцу. Увидел, что штору на окне забыл задернуть, но вставать не хотелось. Подумал: «А, ладно!» Свет не мешал – за окном было темно, хотя снежный покров мягко белел в темноте, подсвеченный слабым фонарем.
Потом оказалось, что это не снежный покров, а трава такая белесая в лунном свете, что он лежит в зарослях полыни – полынь белесым отсвечивает. А потом рассвело, лунный свет сменился солнечным, и сразу стало ясно: лето вокруг, трава пробивается по бокам дороги, деревья покрыты зеленью. Только зелень пыльная, трава прибита множеством сапог, а дорога грязная. И полынью сильно пахнет.
«Война это!» – догадался Соргин.
Каждый день войны он помнил в подробностях. В тот день Соргин лежал в полыни, под пулеметным огнем. Это было на реке Донец в первый день августа 1942 года. Пулеметы не унимались, там с немецкой стороны не один строчил, он четыре насчитал.. И все били по нему, перекрестным огнем.
Шурка вжался в полынь, а пулеметный огонь вдруг прекратился. Не сразу он поднял голову и понял, что находится на кладбище.
«Здесь мама! – подумал он. Давней болью кольнуло в сердце. – Она на Пискаревке где-то, здесь!»
В июле 1942 после блокадной ленинградской зимы стало легче – потеплело, трава пошла, листья зеленые, их тоже можно было есть. Но если Ленинград, почему лето?