Страница 24 из 69
Оставался лишь один человек, к которому я могла обратиться – моя мать, которая всю жизнь топила в вине и нас с Валей, редко навещала в приюте. Но теплилась слабая надежда, что хоть капля материнской совести в ней еще осталась. Ведь недавно мы с Валей приезжали к ней, прибрались в квартире. А номер Ярослава я вычеркну из памяти, он, как никто другой, должен чувствовать меня, доверять мне. Я люблю его, это моя первая любовь, но какая же она горькая! Он знает, как мне сейчас тяжело: я потеряла приемную мать, сестру забрали в детский дом, а я – всего лишь вчерашняя школьница. И все же я принимаю его решение. Отныне для меня его не существует.
Бредя по темным улицам, словно неприкаянная тень, я вспоминала лица подруг, их клятвы о вечной поддержке. Как же легко они отмахнулись от меня, словно от назойливой мошки. Ярослав.. боль от его предательства жгла, словно раскаленное клеймо. Неужели он действительно поверил этим грязным снимкам, не дав мне ни единого шанса объясниться? Неужели наши чувства ничего не значили для него?
С каждой минутой надежда таяла, как последний снег под безжалостным весенним солнцем. Ночь опустилась на город, окутывая его непроглядным мраком. Я стояла перед обшарпанным подъездом, где, как я отчаянно надеялась, меня ждал хоть какой-то приют. Сглотнув ком, застрявший в горле, я нажала на звонок. Тишина. Снова и снова. Наконец, дверь с противным скрипом приоткрылась, и на пороге появилась мать. Ее лицо, измученное жизнью и алкоголем, выражало скорее удивление, нежели радость.
— Ты? Что тебе здесь нужно? — прохрипела она, окинув меня равнодушным взглядом.
— Мам, мне некуда идти… — прошептала я, чувствуя, как слезы предательски подступают к глазам.
Она молчала, словно взвешивая все "за" и "против". В ее мутных глазах промелькнула слабая тень сомнения, но потом она обреченно вздохнула и посторонилась, пропуская меня в темную, пропахшую табаком и безысходностью квартиру. Это был мой последний шанс на спасение…