Страница 28 из 216
ГЛАВА 10. КОЕ-ЧТО ОБ АКРОБАТИЧЕСКИХ КОНФУЗАХ
***
Боцман Пепиджин Вандербильд молча пыхтел в его распахнутую грудь и как-то совсем беспомощно разевал рот, вследствие того, что необходимые фразы, по-видимому, в голове у бедняги никак не складывались. При этом конопатое лицо прожжённого морехода выглядело совсем пунцовым то ли от пронизывающего ветра, то ли от ярого негодования. Сей факт и вызывал, на самом деле, весьма серьезные опасения Тейлора. Чтобы Брам-стеньга не мог извлечь из своего мощного чрева хотя бы пару интересных словосочетаний, надо было сильно постараться, чего лейтенанту, кажется, как раз таки удалось.
Хотя ничего такого он, в общем-то, не совершил. Ну да, самовольно покинул место штрафных работ и при этом, как водится, засветился перед начальством. Но ведь Тейлор не знал, что ему придется спасать этого придурка Райза от того, чтобы тот сделался замороженной котлетой, размочаленной в хлам по доскам палубы.
Впрочем, ждать-таки словесных изысков от Вандербильда долго не пришлось, поскольку боцман, в очередной раз набрав воздуха в грудь, разразился такой забористой бранью в адрес разгильдяя недопоротого, что у Генри едва не снесло матросский колпак с головы.
– Ты где должен находиться, матрос, караси тя распатронь, моя бабушка интересуется?! В каком таком помещении, позволь узнать, твоя наказанная задница должна сейчас поворачиваться?! Какого раскудрявого дьявола ты тут наверху пируэты выписываешь, засранец, словно копчик того опарыша, когда должен вовсю сейчас нашу добрую барышню-помпу ублажать?! При чем всеми доступными тебе способами! А?
Вопрос риторический. Генри покосился на скукоженного Райза рядом, больше похожего сейчас на смертника аккурат перед повешеньем, и, следом за ним, заметил потихоньку отползающих матросов, которые с весьма заинтересованными мордами внезапно заспешили по своим делам.
Н-да-а... подмоги тут ждать не приходится ни с какой стороны. Но, впрочем, так даже оно и лучше... Меньше свидетелей, как за очередную оплошность его, благородного лорда, тычут носом, будто он вам тут щенок неразумный, а не, ко всему прочему, боевой драгунский офицер!
Да, кстати, его бабушка тоже весьма интересуется, когда же закончится эта херь, которая валится на его, Тейлора, голову с этаким щедрым размахом? А то до конца сего увлекательного плаванья еще довольно далеко – и, судя по всему, он, Генри, рискует не дожить, однако.
Впрочем, черт с ним, пусть Вандербильд ругается и даже выпорет до кучи, все равно это не может сравниться с тем катастрофическим ужасом, который лейтенант испытал, когда долез приблизительно до середины расстояния от палубы до марсовой площадки.
Шаткие балясины дрожали под его ладонями, подошвы дешевых башмаков соскальзывали с отполированных многочисленными восхождениями перекладин, закоченелые пальцы не гнулись и грозили сорваться, но это было еще полбеды. Настоящая засада началась, когда лейтенант глянул вниз, на ма-а-аленькую, качающуюся под ногами палубу, которая с этого ракурса создавала впечатление, что он, Тейлор, болтается неистово, будто хрупкая былинка в могучей стремнине.
Он оглянулся вокруг, на бескрайние просторы океана, и... замер. Совсем как Райз! Потому что, казалось, невозможно сдвинуться с места, не рискуя сорваться в этой бешеной круговерти, которая вовсю трепала его ничтожное тельце, парящее между небом и землей.
Возможно ли вообще было противостоять этакой первозданной стихии? Его оцепеневшая плоть не хотела это проверять. Предательница просто перестала подчиняться и точка, зависнув в том же ступоре, что и туловище Ричарда двумя ярдами [1] выше. Генри казалось, если он сейчас двинет хоть чем-нибудь – даже пусть просто пошевелит скрюченным от страха пальцем – тут же как пить дать шлепнется вниз.
С палубы что-то кричали – и весьма навязчиво! Но из-за ветра, хлопанья парусов и колотящегося в висках сердца Генри ничего толком не мог разобрать. Вернее, он перестал понимать, что вообще творится вокруг, уткнувшись носом в ближайшую балясину и судорожно обвив тросы лестницы руками и ногами.
– Придурки гребаные! – донеслось сквозь завывание ветра и волн отчаянное рычание боцмана. – Вот спустúтесь мне только... кретины!.. Я над вами так надругаюсь, мудели вы сухопутные! Пожалеете, что на свет родились!
«Господь! Это, кажется, нам... – отстраненно подумалось Тейлору, и даже мысли его дрожали, когда он с великой опаской позволил себе сглотнуть. – Та-ак!.. И что теперь делать, вообще?»
Обе бабушки, как водится, были явно не в курсе. Так же, как добрая маман, которую прямо сейчас хотелось призвать, слезно рыдая. Но надеяться на помощь гипотетических родственников, а так же кого-либо более осязаемого – кроме стенающего в бессилии боцмана – в данный момент особо не приходилось.
Да и то, вся помощь со стороны Стеньги заключалась в регулярном подбадривании «акробатов криво*опых» всяческими обещаниями мыслимых и немыслимых кар, ожидающих «моллюсков недоваренных, пусть ваших чокнутых мамаш, которые, видать, сдуру с одним и тем же косоногим верхолазом согрешили, растелешат на базарной площади! Вот только спуститесь мне, паяцы никчемные, пожалеете, что вас с утра на ремни не распилили!»
И вся эта гневная тирада дополнялась яростным сотрясанием лестницы Иакова снизу, что, по вполне понятным причинам, храбрости скукоженным на верхотуре бедолагам не добавляла. Разве что побуждала дополнительно вцепиться зубами в канаты, а так же пучить в панике и без того ошалелые глаза.
Наконец, Генри с трудом сообразил, что надо начать как-то шевелиться все же. А то – смерть. Довольно-таки глупая, негероическая. Совсем не такая, о которой мечталось Тейлору в лихих мальчишеских грезах. Ну, или в худшем случае его ожидала перспектива остаться калекой с переломанными костями на всю жизнь. Тоже хорошего мало!..
Он осторожно поднял глаза на Ричарда, который беспомощно трясся то ли от страха, то ли от холода чуть выше, пребывая в том же невменяемом состоянии. Казалось, до него рукой подать. Но эту руку нужно было еще как-то протянуть, отодрав, дьявол, от такой ненадежной опоры.
Генри опять покосился вниз, с замиранием сердца обнаружив, что ничего так и не изменилось – все та же яростная болтанка грозила сбросить его задеревеневшую тушку прямиком на дале-е-екую-предалекую палубу.
Ой, Господь Милосердный и все его Архангелы! Вы где?