Страница 95 из 2296
— Зато мы весь эшелон без следа разобрали, а то бы спалили, — возразил Белаш.
Члены штаба, кто из крестьян, аж всхлипнули — непредставимое дело своими руками хлеб жечь, а ведь пришлось бы.
Разобрали весь процесс — от сигналов сбора, места для засад, расположения пулеметчиков и вплоть до кузнецов из трех разных сел. Там отковали наддергиватели и лапчатые ломы, которыми Лютый со товарищи повытаскивали костыли из шпал. А нет костылей — рельс от давящей на него центробежной силы поезда заваливается набок, а следом и сам поезд. Все просто, никакого динамита не нужно.
— Какие планы, Виктор?
— Думаю, Пашкевича окоротить надо.
— Почему его, а не Милашевского, к примеру?
И Пашкевич, и Милашевский владели многими сотнями, если не тысячами десятин и вернулись на австро-германских и гетманских штыках.
— Так Милашевский все больше уговорами действует, а Пашкевич лютует. Коммунаров велел пороть, пока имущество не вернут.
Вдовиченко недовольно засопел, а Белаш продолжил:
— Кто не выдержал, сеялки-веялки вернули, а вот троих насмерть батогами забили.
— И что, не боится, что ему красного петуха пустят?
— Так у него целый отряд варты стоит, почитай, рота без малого, человек семьдесят.
— Значит, займемся Пашкевичем.
Голик кивнул и сразу же поднялся с травы — выслать разведчиков, опросить наших людей в селе и в поместье. Белаш занялся уведомлением боевых групп о времени и месте сбора, командирах и паролях. Вдовиченко с Лютым отправились перебирать наши запасы гетманской и австрийской формы, но тут вышла неожиданность — хлопцы наши в среднем покрупней австрияков, много комплектов не подошло.
— Тут рядом еврейская колония есть, — посоветовал Задов.
— Не понял, как это поможет?
— Да чтоб среди евреев портных не сыскалось? Об заклад готов биться, за сутки все перелицуют.
— Тогда ты и займись, только тихесенько.
— Само собой, — оскалил зубы Лева, прекрасно представляя, каково это кататься по губернии с возом снятой с убитых формы.
Информаторы и доглядчики подтвердили наличие отряда варты и двух десятков вооруженных людей гражданского сословия в поместье. А еще они притащили розыскную листовку, обещавшую за поимку «злочынця та розбийныка Махно» кучу гетманских фантиков-карбованцев.
Но все больше дивились не на сумму награды, а на мои приметы.
— Зростання малого, двох аршын та трьох вершкив, — читал Белаш.
Я с грехом пополам перевел на привычные меры — сто пятьдесят шесть или семь сантиметров.
— Не, врут, — заметил Вдовиченко. — Ты вырос, еще Вертельник говорил.
И точно, во мне уже было никак не меньше метра семидесяти пяти.
— … слегка горбат, узкоплчеч, руки длинные, телосложение среднее, — продолжил Белаш, скептически оглядел меня и заключил: — Точно врут.
Руки у меня вряд ли укоротились, но я-то сам вытянулся, вот и пропала длиннорукость. И узкоплечесть с телосложением туда же — подкачался за год с лишним работ, тренировок и верховой езды.
— Это из дела, что на меня в Екатеринославской тюрьме завели. Читай, что там еще?
— Глаза светло-карие, волосы темно-русые, усы и борода русые, шрам на левой щеке…
Я невольно потрогал щеку — а где шрам? Куда он делся?
— Ты колы з каторгы повернувся, шрам був! — припечатал Лютый.
Потом внимательно меня еще раз осмотрел, прикинул рост и вдруг заржал:
— Та ты чаклун! Характернык!
— Да какой я колдун, — отмахнулся я, а потом подумал, что такие слухи не повредят, одни побоятся с колдуном связываться, другие, наоборот, быстрей вольются в наши отряды.
… К поместью Пашкевича двигался небольшой отряд — впереди обер-лейтенант и фельдфебель верхами, за ними два взвода австрийской пехоты и поодаль, глотая поднятую европейцами пыль, человек тридцать вартовых. Замыкали колонну десяток пленных и две телеги с наваленными мешками.
— А що, Несторе, ты й по-нимецькому можеш? — спросил, подъехав к офицеру фельдфебель.
Знания мои, кроме общего для мужчин моего возраста минимума «их бин больной», «хальт, цурюк», «гитлер капут» и «хенде хох», усилил еще и некоторый практикум из девяностых-нулевых, когда мы общались с немецкими профсоюзниками и даже затевали совместные проекты. Не беглый хохдойч, разумеется, но с грехом пополам разобрать, что мне говорят, и сказать в ответ пару-тройку фраз я мог.
— Немножко.
— Теж на каторги вывчыв?
— Ага, и еще английский.
— Ну, точно характернык! — развеселился Лютый.
— Цыц, скаженный! — прошипел я сквозь зубы. — Голос умерь, мы уже близко, услышат.
Солнце садилось, накатывали лиловые южные сумерки, с другой стороны к поместью, обмотав тряпками и подвязав все, что могло звякнуть, грюкнуть и стукнуть, подбирались несколько групп во главе с Вертельником.
Стоявшие в воротах широкого двора усадьбы два вартовых, когда колонна появилась из-за поворота, засуетились, а потом один добежал до флигеля, и к ним на подмогу выскочил еще десяток стражников во главе со старшим.
Колонна все так же неторопливо приближалась. Когда до ворот оставалось метров двадцать, офицер развернулся в седле и поманил кого-то из шедших сзади затянутой в перчатку рукой:
— Хиа! Ком цу мир!
Из хвоста грузно прибежал наказной, придерживая винтовку:
— Що накажете, пане обер-лейтенанте?
— Ауфштейн! Э-э-э… варта! Шнелле!
— Пан офицер наказав швыдко вышыкуватыся!
Пока вартовые бегали в служивший им казармой флигель выгонять остальных на построение, колонна втянулась во двор, телеги стали рядком, а пленных усадили на землю.
— Це хто? — указал на них старший.
— Бильшовыкы та анархисты, — наказной протянул ему кисет. — Прыгощайтеся, дуже гарный тютюн.
Вартовые выстроились в четыре шеренги, недоуменно поглядывая на лениво скидывавших ранцы австрияков и оставшегося в седле командира. Сумерки заметно сгустились и не давали разглядеть их подробнее.
От неудачного толчка два мешка на телеге завозились и захрюкали.
— Що, поросята теж полонени?
— Аякже, сьогодни ввечери у витрату пустимо.
— Га-га-га! — захохотал старший и тут же умер от выстрела в сердце.
Слетели холстины с пулеметов, два ствола в упор врезали по строю, а пришедшие добавили из винтовок.
— В дом! — закричал офицер, спрыгнув с лошади.
«Пленные» уже бежали в двери, держа по револьверу в каждой руке.