Страница 212 из 2296
Собирались как в бой — Коноплев даже шашку наточил, не говоря уж о чистке пистолетов и запасе патронов. До Таганрога поезд домчал за два часа, и Жорж нырнул в омут комендатур, портовых контор, тыловых учреждений, консульств, судоходных товариществ, складов, интендантских присутствий… Каждый раз он являлся в сопровождении Дубровина и Коноплева, которые оставались ждать в приемных, держа шашки между ног и крайне сурово, как было предписано Жоржем, оглядывая каждого входящего и выходящего.
Перед ними развернулось колоссальное полотно наживы и спекуляции, о котором на передовых линиях имели очень слабое представление. Чины военные и гражданские, коммерсанты различного пошиба вились вокруг каждого места, где имелись самые минимальные ценности, на махинациях с которыми можно хоть чуть-чуть заработать.
Они обсуждали цены в Марселе, Каире, Константинополе и Екатеринодаре с Ростовом, высчитывали маржу, хвастались связями и в любой момент старались объегорить собеседника. В разговорах через слово упоминались франки, доллары, фунты и даже лиры.
Поначалу Дубровин и Коноплев только удивлялись, глядя, как прямо при них продавали и перепродавали, скорее всего, не существующие вагоны с зерном, или, многозначительно показывая глазами на потолок, хвастались связями в высших сферах, тоже наверняка не существующими.
Жорж выходил из очередных кабинетов постепенно повышая градус остервенения.
— С-скотина! — вылетел он из последнего красный и взмокший. — Нет, господа, какая скотина!
— Что случилось, Жорж?
— В открытую насовывал мне взятку, прямо при своем начальстве! Я этого так не оставлю, всех, всех к ногтю!
И он помчался дальше, да так, что оба раненых едва поспевали за ним.
Снова замелькали перед глазами жучки и спекулянты, маклеры и торговцы, помещики и консулы.
— А ведь красные это стадо расстреляли бы, — после очередного визита невзначай заметил Коноплев.
— Или Слащев, — согласился Дубровин.
— Слащев после неудачи под Мелитополем отставлен, сейчас пребывает в распоряжении главнокомандующего, — убил их мечты всезнающий Жорж.
— А жаль.
К исходу второго дня Жорж притащил их в контору французского консула, месье Лефебра, разговор с которым сразу пошел на повышенных тонах. Консул фыркал, смешно дергал усиками с торчащими вверх кончиками и требовал оставить французскую коммерцию в покое, угрожая жалобами Корнилову. Дубровин, глядя на все это, окончательно убедился, что любого фронтовика можно склонить к немедленному дезертирству, достаточно поводить его денек-другой по этим кабинетам.
В разгар перепалки явился тот самый генерал, что визитировал госпиталь, и немедля встал на сторону консула. Пока Жорж ругался с французами, Коноплев и Дубровин давили ухмылки, вспоминая, как делегация союзников ретировалась из их палаты. А когда генерал начал откровенно орать, Коноплев выдал губами тот самый звук. Генерал замер, обернулся, узнал Дубровина, побагровел как задница при запоре и покинул кабинет, изрыгая проклятия.
В обратной дороге восстанавливали равновесие соображениями, что именно сделали бы со спекулянтами чекисты, Слащев или Махно. Дубровин не удержался и возразил, что Махно не похож на человека, готового ставить к стенке всех и каждого.
— А ты его видел? — попытался срезать Коноплев.
— Да, когда на Дон пробирался, в Пологах.
История о встрече с Махно привела всех в задумчивость. Понятно, что союзники — сволочи, что вся спекулянтская шушера — пена, но что делать-то? Защищать эту свору ни малейшего желания не имелось. К тому же, Дубровину пришли на ум грабители и мародеры из корпуса Шкуро, а следом увалень Курков и тулупчик «от благодарного населения». Мелькнула мысль, что погиб Курков как раз оттого, что оскоромился, убил свою удачу.
В Ростове Жорж умчался докладывать начальству, а Коноплев с Дубровиным проехались по магазинам прикупить всяких мелочей и гостинцев для скорого возвращения в полк. Вечером Жорж вернулся бледный и молчаливый, хлопнул стопку коньяка, отказался от ежевечерней пульки и засел за писанину у себя в комнатке.
Коноплев лениво листал принесенные Жоржем газеты, показывая Дубровину избранные места. Оба воевали не первый год и даже по скупым строчкам могли понять, что происходит на фронте. А происходило там неприятное — после успешного наступления Колчака к Волге его погнал вспять некий Фрунзе, окончательно убив надежды на соединение белых армий у Царицына. Более того, на Хопре дела тоже шли из рук вон плохо, судя по туманным сообщениям.
Коноплев сунулся с вопросом к закончившему писанину Жоржу, но тот ответил очень кратко — да, на Хопре если не разгром, то очень близко, — а потом попросил Дубровина на приватный разговор.
— Вот, возьми, — он протянул тяжеленький мешочек.
— Что это?
— Золото и деньги. Передай моим, если будет случай.
— Погоди, а ты сам? — похолодел Дубровин.
— Все плохо, Миша. Вызвали сегодня на самый верх, — он потыкал в потолок пальцем, — и орали, как на мальчишку. Похоже, меня отстраняют, а собранные материалы кладут под сукно.
— Не паникуй, ложись спать, — постарался утешить друга Дубровин, — утро вечера мудренее.
— Да, спасибо. Так передашь?
— Ты сам передашь, что за глупости?
— Ну, если меня арестуют?
— Хорошо, передам, ложись спать, тебе надо отдохнуть.
— Да-да, спасибо.
Дубровин вышел, прикрыл дверь, и за ней тотчас же бахнул выстрел.