Страница 211 из 2296
Ассистенты сняли с Дубровина валенки и одежду, и за него принялся сам профессор, небольшой человек с огромными ручищами хирурга. Страшно ругаясь и проклиная неумех из госпиталя, он прочистил рану, нанес мазь и оставил перевязку ассистентам.
На следующий день ноге стало заметно лучше, а тут еще Дубровину и Коноплеву выплатили содержание, которое задерживали уже три месяца. Организовал это Жорж, а на благодарности отмахнулся:
— Я уезжаю в Таганрог, вернусь на Пасху, должны же у вас остаться какие-нибудь деньги?
В его отсутствие сослуживцы чуть не перессорились: Коноплев впал в черную меланхолию и начал проповедовать необходимость массовых расстрелов.
— Да ты прямо как помещик Поскудников, — поддел его Дубровин.
— Кто?
— Поскудников, у Салтыкова-Щедрина, не помнишь?
— Нет…
— Он признавал «небесполезным подвергнуть расстрелянию всех несогласно мыслящих», — процитировал по памяти Дубровин.
— Ну и правильно! — обиделся штабс-капитан. — Всех к стенке!
До возвращения Жоржа они почти не разговаривали, но Ставицкий вернулся радостный и возбужденный настолько, что его состояние передалось остальным.
— Айда в ресторан! — обнял он алексеевцев за плечи. — Есть отличный повод!
— У тебя день рождения?
— Нет, все гораздо лучше, — сиял Жорж.
— Наследство от Ротшильдов?
— Нет, мы вскрыли та-акую аферу, — Жорж поцеловал кончики пальцев, — ох, теперь головы полетят!
— А нам-то что с того? — скепсиса Коноплева хватило бы на десятерых.
— Вам-то как раз с этого много, они там к складам снаряжения присосались, а большие чины их покрывали. Айда в ресторан, как раз Пасха, разговеемся!
От мысли гулять там же, где швырялась деньгами вся эта спекулянтская и тыловая сволочь пополам с откровенными кокотками и вроде как приличными дамами, фронтовики отказались наотрез.
— Но надо же как-то отметить… — растерялся неунывающий Жорж.
— Давай сделаем доброе дело! — предложил Дубровин.
Коноплев и Ставицкий уставились на него с интересом.
— Я вот что подумал, — неожиданно засмущался Дубровин, — сиротский институт…
— Там гулять? — вытаращился Жорж. — Это, пожалуй, чересчур, хотя к ним и офицерскую казарму подселяли…
— Да нет же! Ты их видел? Сироты, все одинаковые, радостей почти никаких, а тут Пасха!
— И?
— Купим пирожных, отвезем в подарок.
Идею приняли без возражений, на извозчике добрались до лучшей кондитерской в городе и осчастливили ее заказом на все, что имелось в наличии, получилась громадная корзина. Ее еле запихали в пролетку, а потом еле затащили внутрь, и то с помощью возницы.
Швейцар из отставников, носивший седые баки и медали на форменном пальто, оглядывал компанию с настороженностью:
— Господа офицеры, вы к кому?
— Ко всем сразу!
— Извините, сегодня приемный день, но нужно назвать воспитанницу.
— Да уж, порядки точно как в кадетском!
Жорж тут же нашелся:
— Записку начальнице?
— Не приказано принимать записок!
Трое офицеров растерянно переглянулись, но тут сверху на площадку вышла дежурная воспитанница, разглядела содержимое корзины, вихрем развернулась и умчалась.
Дубровин с Жоржем развели бы руками, но они держали корзину, не зная, куда ее пристроить. Спасло их появление целой процессии во главе с начальницей института в сопровождении десятка девочек:
— Чем обязаны, господа?
Дубровин, непривычно краснея и путаясь в словах, объяснил порыв желанием сделать приятное и доброе, но сбился и замолчал.
— Поздравить с Пасхой и сделать небольшой подарок! — нашелся Жорж.
Начальница величественно кивнула и немедля организовала процесс: девочки по одной подходили к трем офицерам, говорили «Христос Воскрес!», получали ответ «Воистину!», брали по одному пирожному и благовоспитанно отходили после книксена.
Остаток, больше половины, передали в руки начальницы, которая снизошла до христосованья и даже несколько оттаяла, перекрестив всех троих на прощанье.
В обратный путь двинулись молча, Дубровин чувствовал себя пьяным.
По мере движения к центральным улицам Ростова, Жорж оживал и начал понемногу комментировать происходящее.
— Вон, смотри, дроздовец идет.
— Почему дроздовец? — Дубровин посмотрел на офицера с тросточкой, неторопливо шедшего по тротуару.
— Пенсне и физиономия саркастическая.
— Вон тот тоже дроздовец?
— Не, этот скорее всего из ударников.
— Ну да, погоны черно-красные.
— Даже без погон видно — взгляд презрительный.
— А тот? — заинтересовавшийся Коноплев кивнул подбородком на офицера в грязноватой и обтрепанной снизу шинели, матерно разносившего привратника ресторана.
— Марковец, готов об заклад биться.
— А у нас, у алексеевцев, какие признаки?
— Хм… трудно сказать, явных не назову. Но ваши обычно моложе прочих.
На третий день после пасхи, когда впереди замаячило окончание отпуска на долечивание, Жорж приехал вечером из очередной конторы задумчивый и серьезный. За вечерним преферансом, уже вошедшим в привычку у троицы, он вдруг положил карты рубашками вверх:
— Господа, у меня есть просьба. Я завтра должен отбыть в Таганрог на несколько дней, не могли бы вы сопроводить меня? Все расходы беру на себя.
— Могу, — сразу согласился Коноплев, уже свободно оперироваший руками и носивший повязку только на груди, под мундиром.
Они посмотрели на Дубровина, который только-только отставил костыли и начал ходить с палочкой.
— Могу, но хотелось бы знать, чем вызвана такая необходимость…
— Все очень просто, Миша. Помнишь, я говорил тебе о вскрытой афере? Мы продолжаем работу, некоторые ниточки привели в Таганрог.
Дубровин руками и лицом выразил недоумение — и что?
— Видишь ли… Там крутятся такие суммы и замешаны такие лица, что я серьезно опасаюсь…
— Чего??? Что тебя убьют?
— До этого, надеюсь, не дойдет, — натянуто рассмеялся Жорж, — а вот дать по башке и увези куда-нибудь в тихое место недельки на две вполне могут.