Страница 133 из 2296
Конспирация
Август 1918, Екатеринославская губерния
— Когда, не выдержав глумлений и издевательств, не выдержав железного гнета и неслыханного грабежа, — Боря Вертельник зачитывал нам эсеровскую листовку, — трудовое крестьянство с оружием в руках поднялось на защиту своих прав, тогда по приказу Эйхгорна сметались артиллерийским огнем с лица земли целые деревни, удушливые газы пускались в леса, где скрылись партизаны, во всех городах совершались публичные казни, заработали вовсю полевые суды. Палач не щадил женщин, детей, стариков. Неисчислимы преступления фельдмаршала Эйхгорна перед трудящимися массами Украины, огромны преступления этого верного холопа буржуазии перед народной революцией. Теперь он убит.
Боря опустил желтоватую бумагу с поплывшими из-за плохой типографской краски буквами и нахмурился:
— Это где это они удушливые газы пускали?
Голик пожал плечами, Задов неопределенно хмыкнул. С артиллерией-то вопросов не возникало: второй месяц вдоль правого берега Днепра разгорались восстания. В Триполье, всего в сорока верстах от Киева, действовали отряды некоего атамана Зеленого, в Холодном Яру между Черкасами и Кременчугом — братьев Чучупака, но сильнее всего жахнуло под Звенигородкой и Таращой. Восстание от Белой Церкви до Черкас размахнулось так, что нам впору завидовать: слухи говорили, что у повстанцев в строю чуть ли не пятьдесят тысяч при полутора десятках орудий и двух сотнях пулеметов. Во всяком случае, немцы стянули против них три дивизии с броневиками и самолетами, чтобы отжать к Днепру и уничтожить. Уже две недели, как Голик отправил к ним связных с предложением пробиваться в наш район, но до сей поры ни ответа, ни привета.
Мы же только что вынесли на пинках немецко-гетманский гарнизончик Краснополья, центра одноименной волости, и прикидывали, как бы нам провернуть такой же фокус в Жеребце.
По крыше сенного сарая колотил летний ливень, а мы в одних рубахах кто сидел, кто лежал вокруг колоды, на которой лежал листок со схемкой.
— Речки там невеликие, но сходятся углом, если в него зажать, то может неплохо получиться, — раздумывал Вдовиченко.
Скинувший счетоводскую фуражку Белаш вторил ему:
— Скрытно подойти, шугануть, а не том берегу пулеметы поставить…
— Ну, положим, варта побежит. А немцы?
— Пушечку бы нам, хоть одну…
Но с пушками пока все плохо. То есть оставленные «на хранение» частично уцелели, даже полуразобранные броневики так и валялись на заводиках Гуляй-Поля, но едва мы вытащим орудия на свет божий, как мобильность тут же помашет нам ручкой. А мы себе такого позволить не могли.
Modus operandi у нас пока складывался так: по району раскидано десятка два-три малых групп, насыщенных пулеметами. По приказу вокруг них собирается большой отряд из местных на подводах и быстро двигается в указанное место. Туда же прибывают отряды из других волостей, все вместе душат относительно крупный гарнизон и обратным порядком рассеиваются, хрен догонишь. Все по заветам партизанских движений ХХ века: днем — мирные абрикосы, ночью — вооруженные урюки, грядки в огороде тщательно политы маслом.
На этих небольших операциях мы натаскивали «ополчение», добывали оружие, патроны и распространяли наше влияние все шире и шире. А вот взятие Жеребца могло стать своего рода переломной точкой: там железная дорога из Александровска на Волноваху. Даже несколько часов контроля над ней могли доставить оккупантам изрядный головняк, а нам — возможность серьезно поживиться воинскими грузами.
— Дорога однопутная, костыли повыдергиваем, никто не приедет, — потыкал в схемку Белаш.
Вдовиченко вроде как согласился, но тут же возразил:
— Зато прискакать могут.
— А прижимать много сил надо, иначе вырвутся.
Отошел в сторонку, все равно сейчас у меня никаких мыслей, пусть стратеги наши подумают. Прислонился к стойке ворот сарая — ливень перешел в теплый дождик, но все равно соваться наружу не хотелось. Так и стоял, наблюдая за летней кухней, где увязанная платком бабуся учила готовить товарища Махно. Нет, не меня, а мою половинку — Махно Татьяну Александровну, в девичестве Ольшанскую. Ее мы, от греха подальше, эвакуировали из Великомихайловки после налета на Покровское и сейчас она выполняла в отряде обязанности писаря и санитарки.
Улыбаясь всеми морщинками, бабуся ворковала на упоительнейшем суржике:
— Ось дивись, яйца разведи молоком, додай масла, соли и всыпь стильки муки, щоб тисто лилось, спробуй сама.
Венчик из очищенный пруточков заскреб по миске, а я все смотрел на босоногую Татьяну, на прыгающий завиток волос над шеей. Смотрела и бабуся, вытирая руки передничком:
— Добре, добре. Така гарнесенька дивчынка, человик у тоби такой важный, надо добре готовить.
Сзади негромко спорили, а старая и молодая так и работали, дымилась печь, в которой потрескивали дрова, дождь потихоньку ронял последние капли. Когда в большой посудине горка налисников — блинчиков с творогом — выросла так, что грозила обвалиться через край, бабуся повернулась к сараю:
— Хлопци, идить ести, поки гаряче!
Повернулась и румяная от жара Татьяна, встретилась со мной глазами и вспыхнула еще больше, а меня так просто прожгло от макушки до пяток острым счастьем.
Второй раз звать никого не потребовалось — еще вчера все убедились, что бабуся готовит умопомрачительно, весь штаб рванулся к дощатому столу на четырех вкопанных столбиках. Расселись, расхватали блинчики, не дожидаясь, пока бабуся слазает в погреб, дули на них, обжигались, лезли за следующим…
Один Лютый от налисников отказался, у него свое счастье — доедал оставшиеся с утра порубленные огурцы, заправленные травками и сметаной, вымакивая юшку ржаным хлебом.
Бабуся поставила рядом с быстро пустеющей посудиной глечик, увязанный тряпицей:
— А ось вам киселя з тютины до налысныкив.
Кисель из шелковицы, чуть сладкий, слегка кисловатый к горячим блинчикам — это ли не сказка?
Бабуся стояла чуть поодаль, смотрела, как мы уминаем, держала руки под передником, потом ее выцветшие голубые глаза повлажнели, она смахнула непрошенную слезу уголком платка и ушла в хату.