Дар царицы Савской

— Икона? — переспросил Паперный и с сомнением пожевал губами. — Вообще-то я интересуюсь иконами и неплохо разбираюсь в них, но не уверен..

— Да вы на нее только посмотрите!

— Ладно, покажите, что там у вас.. вы меня действительно заинтриговали..

Василиса расстегнула свою сумку, полезла в нее, достала доску, завернутую в несколько газет «Козловский вестник», развернула и торжественно положила на прилавок.

Паперный уставился на икону и недовольно поморщился:

— Вы говорите, шестнадцатый век?

— Или семнадцатый, может быть, семнадцатый. Насчет шестнадцатого я не уверена.

— Насчет семнадцатого я тоже очень сомневаюсь.

— А почему это вы сомневаетесь?

— Потому что ни в семнадцатом, ни тем более в шестнадцатом веке офсетная печать еще не была изобретена.

— Что?! — возмущенно воскликнула Василиса. — Какая еще печать? Это настоящая икона, московская школа! Она оценена в несколько миллионов долларов!

— Очень сомневаюсь.

— Да что вы заладили — сомневаюсь, сомневаюсь.. я понимаю, вы хотите сбить цену. Ну, так скажите, сколько готовы за нее заплатить. Пусть не миллион долларов, пусть меньше, но назовите реальную цену — или я пойду к другому человеку!

— Да пожалуйста, идите к кому угодно! Вам никто за нее и ста долларов не даст!

— Что вы такое говорите? — В голосе Василисы растерянность смешалась с последними остатками надежды. — В Лондоне за нее предлагали миллионы.. московская школа.. да один серебряный оклад чего стоит..

— Серебряный? — Паперный поморщился. — С чего вы взяли, что он серебряный? Это не серебро, а дешевый сплав на основе цинка, штамповка и гальваническое покрытие.

— Не может быть..

— Поверьте мне, я в этом разбираюсь. — Паперный колупнул оклад ногтем, под серебристой поверхностью проступила блеклая тускло-серая основа.

— Но сама икона.. московская школа.. знаменитый иконописец.. таких икон сохранилось всего две или три..

— А сама икона — я вам еще раз говорю, дорогая моя: это офсетная печать, дешевка для туристов. Правда, насчет московской школы вы, пожалуй, правы..

— Вот видите, я права!

— Ну да, такие иконы печатают в Москве, на Солянке, и сбывают туристам на Арбате.. они и мне хотели предложить на продажу, но я отказался — не хочу торговать ширпотребом, не хочу терять репутацию приличного магазина..

— Не может быть! Вы пытаетесь меня обмануть! — в отчаянии вскричала Василиса.

— Да взгляните же! — Борис Семенович подцепил уголок иконы тем же ногтем, осторожно потянул — и от доски отклеился краешек бумаги с цветной печатью. — Вы видите? Рисунок печатают на бумаге и потом наклеивают на доску. Даже не на доску, а на кусок ДСП.. древесно-стружечная плита.. — пояснил он, заметив в глазах Василисы явное непонимание.

— Я знаю, что такое ДСП! — произнесла та трагическим, дрожащим голосом. — Я не знаю только, как дальше жить! Я утратила последнюю надежду!

— Вот здесь я вам ничем не могу помочь! — Борис Семенович Паперный развел руками.

— За что! — воскликнула Василиса. — За что мне это.. Что я им всем сделала?

Она завернула злополучную икону в мятые газеты, с ненавистью затолкала ее обратно в сумку и, понурившись, вышла из магазина и поплелась к дому..

Паперный пожал плечами и занялся своими делами.

Василиса же пошла к дому кружным путем, бессильно сгорбившись и шаркая ногами. На плечи ее давил непосильный груз. Делать было решительно нечего, только пойти в сарай и повеситься. И она всерьез думала, как это сделать, вспоминала, есть ли дома достаточно прочная веревка, нужно ли ее мылить или и так сойдет. Можно, конечно, наглотаться материных таблеток, но вряд ли она умрет, на мать вон они вообще не действуют.

Она свернула к речке и посидела немного на обрывистом берегу, тоскливо глядя вниз. Прыгнуть в воду? Но тут, под обрывом, мелко, а где глубоко, там она выплывет. На этой речке выросла, плавает хорошо. Нет, лучше повеситься.

Она бросила икону с обрыва в воду — пускай себе плывет. Надо же, тетка какой сволочью оказалась. За что она на них так? Что ей мать плохого сделала? И мать тоже на нее зверем смотрела. Впрочем, она сейчас всех ненавидит, особенно единственную дочь. Все, кончилось Василисино терпение, больше она не может так жить.

Она открыла калитку и сначала хотела вообще не заходить в дом, а сразу заняться своим делом в сарае, но вспомнила, что подходящая веревка лежит в доме. А когда она вошла в дом..

Мать лежала на полу, лицо ее было серого цвета, и поза такая, что Василиса сама едва не упала от страха. Ноги не держали, она опустилась на пол и подползла к мертвому, как она думала, телу.

— Мама! Что с тобой?

Глаза матери открылись, рот искривился, из него потекла на подбородок ниточка слюны.

— Господи! — Василиса вскочила на ноги и заметалась по дому в поисках телефона.

«Это я, — стучало у нее в мозгу, — я ее ударила.. но.. когда я выходила, она сидела за столом..»

Старенький мобильник разрядился. «Скорую» вызвали соседи.

— Ты куда это собралась? — спросила Мария, видя, что сестра красится перед зеркалом.

— Это хорошо, что у нас с тобой выходные совпали, — ответила Татьяна, — вместе пойдем.

— Куда еще.. — вздохнула сестра, зная уже ответ.

— Куда-куда, — весело сказала Татьяна, — на кудыкину гору воровать помидоры! Квартиру пойдем смотреть нашу!

— Давай уж подождем, пока с теткой все образуется. Ну, похороны, отпевание.. чтобы все по-человечески..

— Нечего ждать! — Татьяна бросила многострадальный карандаш для бровей. — И так уже сколько ждали..

— Ох, Танька, чувствую я, что не будет нам ничего хорошего.. вот такое у меня предчувствие..

— Не дрейфь, Маня, прорвемся!

— Вы чегой-то пришли? — спросил сестер знакомый охранник у фабрики. — Вроде сегодня не твоя смена, Татьяна.. прямо дня не можешь прожить без работы?

— А мы к начальству на прием! К Виктор Палычу!

— Так сразу и к начальству.. — хмыкнул охранник, — то-то я смотрю, Татьяна так расфуфырилась!

— Завидуй молча! — Татьяна, как всегда, не могла не оставить за собой последнего слова.

Они прошли мимо кондитерского и конфетного цехов к конторе. Поднявшись на второй этаж, Мария оробела и притормозила, зато старшая сестра перла вперед танком.

— Виктор Палыч на месте? — спросила она, сунувшись в приемную, где дебелая секретарша Алена сосредоточенно выщипывала брови перед настольным зеркалом.

— А вам зачем? — Алена дернула слишком сильно и рассердилась.

— По делу! — рявкнула Татьяна. — Тебе докладывать не станем!

Все знали, что управляющий фабрикой Виктор Палыч — солидный немолодой мужик — любит дебелых блондинок, но, по выражению местного шутника, «странною любовью», то есть продолжается эта любовь ровно год, после чего секретарше вежливо указывают на дверь, а ее место занимает такая же сдобная блондинка, желательно натуральная, но и крашеная тоже сойдет.

Алена работала секретаршей уже десять месяцев, то есть срок подходил к концу, поэтому Татьяна с ней не церемонилась.

— Нет его, — прошипела Алена, — в цех вызвали, там конвейер встал.

— Врешь! — остервенилась Татьяна. — Я же не глухая, слышу, что он работает!

— Значит, починили конвейер. — Алена равнодушно пожала плечами, и тут широко распахнулась дверь, и вошел управляющий, как всегда хмурый с утра.