Страница 80 из 81
— Про него я вообще не думал, и он меня не беспокоил, только билеты в театр регулярно присылал, они же недешевые, на мою пенсию не очень разгуляешься, – пожаловался старик. – В общем, мучился я мучился, а потом все же решил пойти к Коваленко домой и все ей рассказать как есть. Фотографии семейные взял, где бабка с Анной Павловой, где она с рубином на шее и еще какие-то, думал, она все узнает и, как порядочный человек, камень вернет. Не тут-то было! В квартиру она меня пустила, потому что узнала, в комнату пригласила, слушала. Фотографии рассматривала, кивала, а когда я ей предложил вернуть камень, старая сволочь уперлась. Это, говорит, не доказательства. И камень это не тот. Я так завелся: что же это за лицемерие? Отец ее был вором и мошенником, и эта туда же, а еще известная балерина. В общем, мы поругались, получился ужасный скандал, ей стало плохо, а я так был зол, что вместо того, чтобы ей лекарство дать, стал шкафы перетряхивать, она взвилась, кинулась к дверям на помощь звать, тут я и вовсе обезумел, схватил ее за загривок, отволок в спальню, а по дороге еще нож прихватил с кухни, он у нее как сувенирный на полочке лежал, но я сразу понял, что он не шуточный – видно, ей охотники какие-то подарили, в общем, припугнуть хотел, – возбужденно рассказывал Алексей Анатольевич, – а она все вертится, орет и упирается, главное, тут уж у меня окончательно рассудок помутнел, как тогда в тайге, я ей нож в грудь и воткнул, сам не помню как, а дальше все как в тумане.. В себя пришел, когда уже все сделал. Перепугался до ужаса, сам от себя такого не ожидал. Протер все поверхности, какие смог, и бежать. Благо, вид у меня приличный, кто меня заподозрит, да и о нашем знакомстве никто не знал, – промокая платком вспотевший от волнительных воспоминаний лоб, рассказывал старик. – Я потом целый месяц в себя прийти не мог. Из дома боялся выйти, Коваленко мне по ночам снилась, едва не слег. А потом вроде как отошел. Успокоился. А рубин у меня все это время из головы так и не выходил, его же я не нашел. И подумал: что, если его у младшей Коваленко выкупить? Девушка молодая, зачем ей камень, ей наверняка деньги нужны. Наряды там, машина, путешествия, молодым деньги всегда нужны. Тогда я к ней и подкатил, а она отказалась. Тогда я зятя бывшего, Яицкого, подрядил, подумал, что он хитрый, ушлый, богатый, как-нибудь договорится. А он подвел. Мерзавец! А для меня возвращение рубина вроде как уже навязчивой идеей стало, ни о чем другом думать не мог. А тут еще у внучки в театре вроде как не все складывалось, в общем, все одно к одному.
— А что у вашей внучки в театре не так? – уточнил Муромцев.
— Она талантливая девочка. Ей пророчат блестящую карьеру, но театр – это не детская сказка, а сгусток интриг, зависти, подлости. В общем, Людочке очень тяжело пробиваться, она получила возможность танцевать несколько ведущих партий, и даже в одном балете с Коваленко, они танцуют в очередь. Но Людочка должна стать примой, звездой, и я сделаю все, чтобы помочь ей, – горячо проговорил Алексей Анатольевич.
— Насколько я знаю, ваша внучка очень молода и карьера ее складывается весьма успешно. И вряд ли какой-то камень, даже очень дорогой и старый, может как-то помочь ей продвинуться. Тут скорее пригодятся талант и трудолюбие. Возможно, еще связи, – справедливости ради добавил Муромцев.
— Вы просто не знаете, о чем говорите! Хотя.. – тут же сник старик. – В любом случае все провалилось, я сгубил свою жизнь, и ради чего? Ради химеры.
— А что же Денисенко?
— Ах да. После смерти Коваленко он сперва затих, пропал, может, догадывался о чем-то, не знаю. А вот спустя недели три объявился, в магазин пригласил зайти. Я сперва вообще не хотел с ним встречаться, а потом подумал, лучше я к нему схожу, чем он за мной гоняться будет, неизвестно еще, что выкинет, мы ж теперь вроде как родня. И пошел. Он сперва чаю налил, поговорил ни о чем, а потом он мне и заявляет, рубин, мол, давай. Я ему: нет никакого рубина. Не успел я с Коваленко договориться. Умерла. А он, сволочь, и заявляет, что, если я ему рубин не отдам, он на меня в полицию донесет, что это я старуху убил. И смотрит гад так нагло, уверенно, со сладенькой улыбочкой. А еще, говорит, у меня фотографии имеются. Где ты вокруг Коваленко вьешься, и рубин как раз на ней, и разговор наш я тогда на диктофон записал, когда ты согласился у нее камень выманить. И включил, сволочь, запись эту. Даю, говорит, тебе времени до завтра, – тяжело вздохнул Алексей Анатольевич. – Я попробовал ему все как есть объяснить: и про то, что камень наш фамильный, и про то, что сам хотел его заполучить, но старуха не согласилась. А он кивал, улыбался в ответ, а напоследок повторил: завтра камень или.. полиция.
— И вы на следующий день?..
— А куда мне было деваться. Пришел, спросил, какие у меня гарантии, что он фото уничтожит и так далее, коробочку ему показал старинную бархатную, специально в комиссионке купил, не открывал, конечно, он стал заверениями сыпать, но вижу по глазам: врет, решил, сволочь, до конца дней меня на поводке держать и шантажировать. А мне к тому времени уже все равно было, вынул я из кармана заранее припасенную чугунную подставку – была у меня такая литая, старинная – и звезданул ему в висок. Холодно, расчетливо. Он упал, я пульс проверил, сердце послушал, пнул его ногой пару раз и тихо ушел. Думаю, меня и не видел никто, магазин у него не на бойком месте. Ах да. Телефон еще его прихватил с собой, еще там в магазине разблокировал его мертвым пальцем, поменял защитный код, чтобы дома не спеша в нем покопаться. Вот и все. – Он еще раз вздохнул. – Прощай, жизнь. Хорошо, жена не дожила до этого, дочери-то наплевать. Внучке, наверное, тоже. – Старик понурился, стал маленьким, слабым и жалким, но Муромцеву жалеть его не хотелось. Он помнил Сашу Борисову и жалеть старого упыря себе не позволил.