Страница 30 из 81
— А она в комнате, по коридору вторая дверь, – махнула рукой женщина.
Комната, в которой проживали Рубцовы, была перегорожена на три части, из которых получились что-то вроде предбанника, в котором стояли коляска, вешалка, висел на стене велосипед, а в углу возвышалось старинное зеркало под потолок в резной позолоченной оправе, и две вполне приличные комнаты.
— Добрый день! Мне бы Марию Дмитриевну, – топчась в предбаннике, подал голос майор.
— Добрый день. – Из двери справа появилась маленькая худенькая старушка с повязанным вокруг головы полотенцем. – Вы ко мне?
— Мария Дмитриевна? К вам.
— Проходите, – снимая полотенце, пригласила старушка. – Извините за мой вид, но у нас Ванечка болеет, это мой правнук, всю ночь плакал, голова просто раскалывается. Спасибо Зое, хоть сейчас его в коридор унесла.
— Понятно. Сочувствую. У меня, когда внук родился, тоже такое бывало, – понимающе покивал головой майор.
— А вы по какому делу? – присаживаясь на широкий кожаный диван и приглашая гостя, спросила Мария Дмитриевна.
— Я из уголовного розыска, по поводу Баженовых.
— Баженовых? – На лице Марии Дмитриевны отразилось глубочайшее удивление. – А что с ними случилось и почему вы решили обратиться ко мне? Я уже много лет не общаюсь с этим семейством.
— Понимаю, – кивнул головой майор. – Но меня интересует одна довоенная история. Мне известно, что после смерти вашего мужа вы приходили к Баженовым и требовали вернуть какую-то ценную вещь, принадлежавшую вашему мужу, или заплатить за нее.
— Вот оно что, – помрачнела Мария Дмитриевна. – Неужели эти негодяи решили спустя столько лет обвинить меня во лжи?
— Нет, что вы. Вас никто не обвинял, и, насколько я понимаю, Клавдии Филимоновне не очень хотелось вспоминать ту историю. Мы узнали о ней от третьего лица.
— Если меня ни в чем не обвиняют, то к чему этот разговор? Я их давно простила и забыла и, признаться, не имею желания вспоминать, – проговорила она крайне сухо, сложив руки на груди, словно защищаясь от майора.
— Я обязательно объясню вам все, но сперва, пожалуйста, ответьте на мои вопросы, – твердо проговорил майор.
Мария Дмитриевна искоса взглянула на гостя после долгой паузы.
— У меня ведь все равно нет выбора. Не так ли?
— В общем, да.
— Да. Я была у Баженова и просила его вернуть принадлежавшую мужу гемму. Это была очень ценная и единственная стоящая вещь, которая у нас осталась. Семья моего мужа вела свою родословную с петровских времен, когда первый из Рубцовых смог за счет ума и напористости выбиться в люди, окончить университет и дослужиться до профессорского звания. С тех пор все мужчины в нашей семье шли по научной части.
Эта квартира когда-то принадлежала моему свекру, он был профессором Петербургского университета, сейчас табличка с его фамилией висит в вестибюле факультета. Но в годы революции к нам несколько раз приходили люди с мандатами – реквизировать ценности. Вынесли все. Даже обручальные кольца, – с незабытой обидой и горечью в голосе рассказывала Мария Дмитриевна. – Хорошо хоть, не убили. Так вот, гемма имела весьма непривлекательный вид, лежа на видном месте, и внимания их не привлекла.
Когда умер муж, мы находились в очень сложном положении. Я не работала. Муж долго болел, все сбережения ушли на лекарства, дочь потеряла мужа и работу, а еще внук был маленький, в общем, было очень трудно. – За этими скупыми осторожными словами стояла трагедия семьи, знакомая и понятная майору. Дочь потеряла сперва мужа, потом работу – кто пережил конец тридцатых годов, без лишних объяснений сразу понимал, о чем идет речь, а потому никаких уточняющих вопросов задавать Марии Дмитриевне майор не стал. – Я знала, что незадолго до смерти мужа Баженов приходил навестить его и попросил разрешения взять гемму для изучения. Муж позволил. Они были знакомы долгие годы. Баженовы бывали у нас в гостях, мы у них, мы считали их порядочными людьми, ничто не предвещало.. Потом муж умер. После похорон мне не на что было купить хлеба. Я позвонила Борису и попросила его вернуть гемму, сказала, что хочу ее продать. Думала, может, он заинтересуется. У него имеется весьма ценная коллекция всяких восточных древностей. Но Борис сказал, что муж подарил ему гемму и возвращать он ее не собирается, – с плохо скрываемым возмущением проговорила Мария Дмитриевна. – Это была абсолютная ложь. Я лично слышала их разговор. Что можно утаить за такими перегородками?
Майор взглянул на стену напротив и понял, что стена, вдоль которой выстроились книжные стеллажи и которая казалась весьма основательной, едва доставала до украшенного богатой лепниной потолка и была очень хлипкой, в одну фанерину.
— Когда-то в этой комнате располагалась гостиная, – пояснила Мария Дмитриевна. – Под Рождество посередине комнаты ставили большую нарядную елку, устраивали праздники для детей, – проговорила она сдавленно, промокая глаза платочком. – Простите. Это старость. Все в прошлом. Так вот, Баженов соврал. Я была потрясена. Я еще раза два пыталась звонить ему, потом пришла. У него, кажется, были какие-то гости, и, вероятно, чтобы избежать скандала, он сунул мне в руку сколько-то бумажек и вытолкал за дверь, пригрозив, что заявит на меня в милицию, если я еще раз к нему обращусь. Негодяй! Я была тогда так потеряна, напугана и в таком безвыходном положении, что взяла те копейки, что он мне заплатил, и больше к нему не обращалась, несмотря на трудное положение. Чтобы выжить, мне пришлось продавать книги и личные вещи покойного мужа, – с болью в голосе проговорила Мария Дмитриевна. – С тех пор я вычеркнула этих людей из своей жизни.
— Ваша дочь знала о случившемся?
— Разумеется. Мы жили вместе. Я, Верочка и мой внук Константин. Верочка в войну умерла. Мы с Костиком остались вдвоем, а вот недавно он женился, теперь у нас еще Зоя с Ванечкой появились.
— Значит, и ваша дочь, и внук знали о том, как поступили с вами Баженовы?
— Ну конечно. Я пришла домой вся в слезах. И потом эта история неоднократно всплывала.
— А сколько лет сейчас вашему внуку?