Карамболь

— А вот что, – усмехнулся бывший констебль. – Тащат они из ямы этот ящик, железный, весь в ржавчине и грязи. Трясутся у них руки, от нетерпения, понимаете? Глаза горят! Джинджер тот аж подпрыгивает. Открывают они его, со скрипом, с замиранием сердца.. А там.. – Харрисон сделал паузу, достигнув апогея своего повествования, – а там, сударь мой, ровным счетом ничего! Пустота! Нет, вру. Один-единственный ржавый гвоздь валяется да комок засохшей глины. И всё!

Он был так увлечен воспоминанием, что чуть не рассмеялся, забыв на мгновение, где находится.

— И вот надо было видеть их рожи! – продолжал он, оживляясь. – У Джинджера вся важность куда-то испарилась, стоит, как ошпаренный. Миранда ахнула, да так, что чуть сознание не потеряла от расстройства, еле удержали. А у их сыночка, Уолли, физиономия вытянулась, будто он лимон целиком проглотил! Видел бы ты это! Размечтались.

Он действительно рассмеялся, коротким, горьковатым смешком, но, взглянув на решетку на крошечном оконце над головой, тут же смолк. Смех застрял в горле, превратившись в тяжелый вздох.

Крэбб слушал его, и по его старческому, испещренному морщинами лицу тоже проползла тень чего-то, отдаленно напоминающего улыбку.

— Пустой ящик? – переспросил он медленно. – И они.. они действительно надеялись?

— Еще как надеялись! – подтвердил Харрисон, снова погружаясь в уныние. – А я стоял там, официальный представитель закона, готовый уже составить протокол о.. о находке ржавого гвоздя. Надеялся особенно младший, Уолли. Ему, видать, мало было истории с итальяшкой и браслетом этим чёртовым! Эх, бес меня впутал..

Они снова замолчали, но теперь уже не как враги, а как два старых, изношенных корабля, потерпевших крушение на одном и том же рифе, о чем, правда, мистер Харрисон даже не догадывался. Они сидели на своих койках в скудном свете, пробивавшемся сквозь грязное стекло и частую решетку, и смотрели друг на друга без злобы, с горьким пониманием.

— Выходит, этот браслет свел нас не просто так, – наконец произнес Крэбб. – Свел двух идиотов, которым их жадность глаза застила.

— И одним дураком стало меньше, – тихо добавил Харрисон, и его плечи сгорбились еще сильнее. – Оливия-то ни в чем не была виновата. Она просто любила смотреть, как на солнышке эти камешки переливаются..

В камере стало темно. Дождь за окном не утихал. Два человека, которых жизнь и их собственные пороки столкнули в этой тесной клетке, больше не молчали. Они говорили. О несправедливости судьбы, о глупости, о том, как причудливо тасует колоду жизнь, и как скверно оказаться в роли проигравшего. Их диалог был полон горечи, но в нем уже не было былой вражды. Их сблизило не что иное, как понимание. Понимание замкнутости пространства и положения обоих. В этом мрачном примирении была своя, горькая и пронзительная, правда.