Карамболь

— Говорят, несчастная Оливия сразу всё поняла. Инспектор ушел, а она постояла на лестнице, белая как полотно, потом вернулась в квартиру.. и молчок. А к вечеру.. а к вечеру ее уже и не стало. Прямо с моста, представьте! С того самого, что инженер Пирс строил, сосед Паркеров. Сын которых, вроде раньше то ли нашел, то ли украл тот самый браслет «Девять Глаз». Ирония, не правда ли?

— Другие уверяют, – вступал в разговор третий сосед, мистер Барнс, любитель коньяка и детективных романов, – что она вначале хотела просто выбросить с моста всё, наворованное Харрисоном и тот злополучный браслет. От греха подальше. Но случайно свалилась в воду, сильно нагнувшись за поручни. Низкие там перила, я всегда говорил!

— Тогда почему у этой утопленницы на руке оказался этот браслет? – ехидно спрашивала миссис Гудви. – Не успела снять? Наверное, хотела его поносить до самого последнего момента? – И продолжала, поразмыслив. – Уж больно притягательное украшение. Гипнотизирует, что ли.

И правда, браслет, похоже, играл свою собственную партию, и правила этой игры были известны только ему. Он, словно живое существо, жаждал новых драм, новых жертв, переходя из рук в руки и оставляя за собой шлейф из несчастий и смертей. И теперь, когда его вновь извлекли из мутных вод Темзы и водворили обратно в камеру хранения, казалось, можно было разглядеть на его отполированной поверхности едва уловимые, зловещие искорки.

* * *

Тюрьма – это особенное государство внутри государства, со своими законами, своим временем и своим, ни на что не похожим воздухом, густым от запахов дезинфекции, щей и человеческого отчаяния. Камера, куда определили Эмиля Харрисона, была невелика, а когда в нее, ввели второго обитателя, пространство и вовсе съежилось до размеров большой, но неудобной коробки.

Этим хмурым и сгорбленным новичком оказался мистер Крэбб. Судьба, обладающая извращенным чувством юмора, решила свести в одной камере старого мошенника и того, кто прежде должен был его ловить; человека, чья алчность была направлена на конкретные, хоть и призрачные теперь сокровища, и человека, чья алчность была мелкой, будничной и систематической. Первые дни они проводили, сидя на своих жестких койках спиной друг к другу, изображая два неприступных и молчаливых острова в этом каменном море. Бывший констебль, чье служебное рвение так впечатляло посетителей в участке, и старый меняла, который всю жизнь избегал попадаться на глаза блюстителям порядка. Мир вращался по прихотливой и циничной спирали.

Но тюрьма – великий примиритель. Не что так не сближает даже непримиримых врагов, как понимание замкнутости пространства. Небольшого пространства, одного на двоих. Одинаковая серая пайка хлеба, одинаковый металлический привкус баланды в оловянной миске, одинаковый вид из крошечного оконца под потолком, где вместо неба была серая, вечно плачущая стена противоположного корпуса.

Однажды вечером, когда дождь забарабанил по этой стене с особой настойчивостью, Крэбб, глядя в потолок, хрипло произнес:

— Несправедлива она, судьба-индейка. Одним – всё, другим – сущий пустяк, да и тот потом отнимает.

Харрисон, который в это время пытался починить расшатавшуюся пуговицу на тюремной робе, вздрогнул. Это было первое обращение, не считая ворчливых просьб передать хлеб.

— Несправедлива, – мрачно согласился он. – Другим-то счастливчикам всё дается даром, ни за что, ни про что. Сидят себе в своих клубах на Сент-Джеймс-стрит, попивают портвейн и не знают, что такое бороться за каждый пенни. А мы вот.. мы с тобой, Крэбб, казалось бы, люди дела, люди практичные. И где мы? В гости к его величеству не спешите, – он иронично кивнул на решетку.

Крэбб медленно повернул к нему голову. Его лицо, похожее на высохшую грушу, скривилось в подобии улыбки.

— Практичные, говорите? Вы-то, мистер бывший констебль, оказались не слишком практичны. Украсть приметный браслет из-под носа у начальства.. это не практичность, это опрометчивость.

— А вы? – огрызнулся Харрисон, чувствуя, как привычная служебная спесь закипает в нем, но тут же уступая место горькому осознанию реальности. – Тридцать лет гнаться за миражом? Устроить из-за безделушки целое представление и со страху или сдуру признаться в других своих делишках? Это, по-вашему, практично?

Наступила пауза, но на этот раз она была не враждебной, а скорее задумчивой. Два неудачливых злодея оценивали масштабы катастрофы друг друга.

— Тридцать лет, – тихо повторил Крэбб. – Я вспоминал тот дождь, того человека в плаще.. Этот браслет. Он был ключом. Я это чувствовал. А оказалось.. оказалось, он был просто билетом сюда. – Он обвел камеру потухшим взглядом.

— Для моей Оливии он тоже стал билетом, – хрипло прошептал Харрисон, глядя на свои руки. – Только в один конец. Я хотел сделать ей приятное. У нее же день рождения был.. Сорок лет. Женщине в таком возрасте важна ласка, внимание. А я.. я всегда был занят службой. Решил сэкономить, черт меня дернул. Думал, кто его вспомнит, этот египетский хлам. Он даже не золотой!..

Заключённые снова замолчали, но теперь молчание было общим, объединяющим. Стена между ними дала трещину, сквозь которую просочилось взаимное понимание полного краха.

— Знаете, – вдруг сказал Харрисон, и в его голосе послышались странные нотки, – а ведь самая нелепая история была не с вашим браслетом. Была у меня тут, на Сеймур-стрит, одна история.. Семейка Паркера, булочника. Слыхали про таких?

Крэбб неопределенно мотнул головой.

— Так вот, – Харрисон придвинулся поближе, и на его лице, осунувшемся и бледном, появилось какое-то оживление, – иду я однажды утром на службу мимо дома этого семейства, а они все в возбуждении, точнее, в панике благоговейной. Старший Паркер так и заходится: «Похоже, клад, мистер констебль, клад! В нашем палисаднике! Сокровища!». Ну, я подхожу поближе. А там, на их жалкой клумбе, он яму роет. И вся семейка вокруг – Джинджер, красный как рак, Миранда, трясется вся, а их отпрыск, этот Уолли, так и пышет важностью, будто он второй Христофор Колумб.

Харрисон замолкает, чтобы продлить удовольствие от рассказа.

— И что же? – не выдержал Крэбб, затаив дыхание.