Страница 61 из 66
— Но ничего. Ты все равно мешал нам. Она ожила с тобою. Между прочим, Дуботолк в самом деле любил Яновскую. Ему жаль было ее уничтожать, и если бы возможно было обойтись без этого, охотно согласился бы. И тебя он уважал. Говорил нам всегда, что ты настоящий человек, жаль только, что не согласишься быть с нами. Тогда, на бал, Дуботолк привез Яновской старинный наряд, потому что он не привыкших к нему делает некрасивыми. И сам удивился, так это неожиданно хорошо получилось. Словом, дела наши осложнились: следовало убрать и вас, и Светиловича, который имел право на наследство и любил Яновскую. Дуботолк пригласил вас к себе, где Ворона должен был вызвать вас на дуэль. Он так хорошо разыграл все это, что никто не подумал, что не он, а Дуботолк был вдохновителем дела, а мы тем временем рассматривали вас, так как надо было хорошо запомнить ваше лицо.
— Дальше, – бросил я.
Стахевич заколебался, но Михал толкнул его вилами в место, откуда растут ноги. Марко посмотрел вокруг затравленным взглядом исподлобья.
— С дуэлью получилась ерунда. Дуботолк подпаивал тебя, но ты не пьянел. Да еще оказался таким ловким, что уложил Ворону, и он действительно вынужден был пять дней пролежать в постели.
— А как вы могли одновременно и быть в доме, и гнаться за мною?
— За насаждениями дома Дуботолка ждали другие, новички. Мы думали их сначала пустить по следам Светиловича, если тебя убьют, но Светилович сидел с нами до следующего дня, а Ворона был ранен. Их пустили за тобою. Дуботолк до сих пор не может простить себе, что по твоим следам пустили этих сопляков. Если бы не это – ты бы от нас не убежал ни за что. И к тому же мы думали, что ты шел по дороге, а ты двинулся пустошью, да еще заставил потерять время перед болотной лощиной. Пока собаки напали на след – было уже слишком поздно. И до сих пор мы не знаем, как ты ускользнул от нас, ловкач! Но знай, поймали бы – не посчастливилось бы тебе.
— А почему рог пел в стороне? И еще, где эти новички сейчас?
Стахевич замешкался.
— На охотничьем роге играл один из нас, ехавший неподалеку. А новички – вот они, тут, лежат на земле. Нас было прежде поменьше, и мы вели за собою коней с чучелами в седле. А часть молодых пошла к Холодной лощине. Мы думали, что ты там один, вместе со своим Рыгором, караулишь. Но мы не предполагали, что вас тут – армия. И вот дорого поплатились за это. Вот они лежат: Пацук, Ян Стырович, Павлюк Бабаед. И даже Ворона. Ты ногтя его не стоишь. Умный был Ворона, а тоже не избежал Божьего суда.
— Зачем вы подбросили мне записку о том, что «охота короля Стаха приходит в полночь»?
— Что ты, что ты, – закачал Стахевич головою, – призраки не подбрасывают записок. Мы на такую глупость не пошли бы.
«Это, наверное, Берман сделал», – подумал я, а вслух сказал:
— А меня эта записка убедила в том, что вы не призраки, именно в тот миг, когда я начинал этому верить. Поблагодарите за это неизвестного благодетеля, потому что с призраками я вряд ли дерзнул бы сражаться.
Стахевич побледнел и, чуть шевеля челюстями, бросил:
— Этого человека мы бы разорвали на куски. А вас я ненавижу, несмотря на то, что не моя сила. И я буду молчать.
Рука Михала схватила пленного сзади за шею и надавила за ушами.
— Говори. Иначе мы тебя тут..
— Ладно. Ваша сила.. Радуйтесь, хлопы.. А мы вас тоже проучили. Пусть кто узнает, куда главные крикуны подевались из деревни Ярки, которую пан Антось Духвица с земли согнал? Спросите у кого, может, и узнаете. Жаль, что Дуботолк не приказал вас днем подстеречь и застрелить. А это ведь легко было сделать, особенно когда вы к Кульшам шли, Белорецкий. И я вас даже видел тогда. Мы еще тогда поняли, что вы сворку на нашу шею подготовили. Кульша старая, хотя и умалишенная, но могла о нас что-то брякнуть. Она начала догадываться, что была нашим оружием в день убийства Романа. Довелось ее тогда лишь однажды появлением дикой охоты настращать. Голова была слаба, сразу безумной стала.
Я аж кипел от всех этих отвратительных поступков, от всех мерзостей, о которых рассказывал мне этот человек. Лишь тут бездна шляхетского падения открылась мне. И я согласился с Рыгором, что эту породу следует уничтожить, что она начала вонять на весь мир.
— Дальше, негодяй!..
— Когда мы узнали, что Рыгор согласился искать вместе с вами, мы поняли, что нам придется очень туго. Здесь я впервые увидел, как Дуботолк испугался. Он аж желтым стал. Надо, говорит, кончать, и не ради богатства, а ради собственной шкуры. И мы явились тогда к дворцу.
— Кто это кричал тогда? – сурово спросил я.
— Кто кричал, того больше нет. Вот он лежит.. Пацук..
Стахевич явно потешался, рассказывал обо всем с достоинством, лихо и ухарски, с такой залихватской молодцеватостью, будто вот-вот «Балладу» Рубинштейна запоет, но я отчетливо видел, что он побаивается, хотя и хорошо владеет собою.
— Да и я могу почти так же кричать.
И он запрокинул голову – вены вздулись на его шее – и начал завывать то выше, то ниже. Последний раз я услышал крик дикой охоты – нечеловеческий, ужасающий, демонский.
— Роман! – рыдал и вопил голос. – Роман! Роман! А-ой! Месть! Мы отдохнем! Роман в двенадцатом колене, выходи!
Голос его покатился над Волотовой Прорвой куда-то далеко, начал перекликаться с эхом, заполнил собою все пространство. У меня мороз пошел по спине.
И Стахевич захохотал.