Страница 49 из 66
Глава тринадцатая
Я чувствовал, что сойду с ума, если не буду заниматься розысками, если не найду вскоре виновных и не накажу их. Если нет Бога, если нет справедливости у начальников – я буду сам и богом, и судьею.
И, ей-богу, ад содрогнется, когда они попадут мне в руки: жилы буду тянуть из живых.
От Рыгора я узнал, что его знакомые ищут в пуще, что он сам хорошо обыскал место убийства и определил, что ждал Светиловича худой высокий человек, скуривший под соснами, поджидая, папиросу.
Кроме того, он отыскал бумажный пыж, вылетевший из ружья убийцы, а также пулю, которой был убит мой друг. Когда я развернул пыж, убедился, что это клочок бумаги, слишком плотной для газеты; скорее всего обрывок от листа какого-либо журнала.
Я заметил слова:
«За каждым есть какая-то вина, если их ведут на казнь.. Ваше сиятельство, вы забыли о казненном на кресте.. Простите, Бог отнял у меня разум..»
Чем-то очень знакомым повеяло на меня от этих слов. Где я мог знакомиться с чем-то подобным? И все-таки я вспомнил: это была на удивление смелая отповедь доктора Гааза. И читал я об этом в журнале «Северо-Западная старина». Когда я спросил у Яновской, кто его выписывает тут, она равнодушно ответила, что кроме них – никто. И вот тут меня ждал удар: в библиотеке я выяснил, что в этом номере журнала не хватает нескольких страниц и, между прочим, нужной мне.
Я даже похолодел: дело оказывалось серьезнее, вдохновитель дикой охоты был тут, во дворце. И кто это был? Не я, и не Яновская, и не глупая экономка, которая каждый день плакала, заприметив хозяйку, и, видно было, раскаивалась во всем. Стало быть, только Берман-Гацевич.
Это было вполне логично: он бывший преступник, он сведущий в истории человек. Возможно, это он стрелял в меня и убил Светиловича и вырвал лист из журнала. Непонятно было только, почему он убеждал меня в том, что серьезная опасность именно в дикой охоте, а не в Малом Человеке? И еще в том, что он не мог убить Романа, так как не он пригласил Надею к Кульшам и был дома во время убийства. Но разве Светилович в последний день не говорил, что это близкий человек, который был на балу у Яновской? Разве он не говорил, что на него нельзя даже подумать? И он ведь так перепугался, когда я зашел к нему, этот Берман! И разве он не мог быть просто вдохновителем этой мерзости? Правда, неизвестно в этом случае, как можно объяснить существование Голубой Женщины, но это вообще самый темный факт из всей этой истории.
И, главное, непонятно было, какая Берману в этом выгода?
Но такое исчадие ада может что-то придумать.
Я взял у Яновской личный архив Романа и просмотрел материалы его последних дней. Ничего утешительного, разве только запись, что Берман начинает ему не нравиться, исчезает куда-то из дома, слишком интересуется генеалогией Яновских, рассматривает старые планы дворца. Это был уже знаменательный факт! Почему не высказать предположение, что и в появлении Малого Человека, вернее говорить, его шагов, виновен тоже Берман? Мог ведь он откопать старые планы, воспользоваться какой-то акустической тайной дворца и каждую ночь пугать людей шагами.
Я поговорил с Рыгором, и тот сказал, что это вполне возможно, обещал даже помочь, потому что его дядя и дед были печниками Яновских еще при крепостничестве.
— Прячется где-то тут, ворюга, но кто он, где эти ходы в стенах, как он попадает туда – неизвестно, – буркнул Рыгор. – Ничего, отыщем. Найдем. Только вы очень остерегайтесь. Только и видел я на своем веку, что двух человечных панов, так один уже погиб. Жалко будет, если и с тобою что случится. Тогда и вся ваша паскудная порода не имеет права хлеб кушать и воздух портить.
Бермана решили пока что не удалять, чтобы не испугать преждевременно.
После этого я взялся за пристальный анализ письма неизвестного к Светиловичу. Я перепачкал двенадцать листов бумаги, пока не восстановил немного текст письма.
«Андрусь! Я узнал, что ты интересуешься дикой охотой ко<роля Стаха и тем, что> Надее Романовне опасность <угрожает>.. (дальше ничего не получалось) моя до.. (опять большой пропуск) <стра>дает. Сегодня я разговаривал с паном Белорецким. Он согласен <со мною и> пошел в уезд. Дрыганты – гла<вная ули>ка.. Когда получишь письмо – сразу приходи к <рав>нине, где три отдельные сосны. Я и Белорецкий будем ждать <тебя>. ..ички на.. что это творится на зе<мле?> Приходи непременно. Письмо сожги, ибо мне особенно опас<но будет, если его найдут>.. Тв<ои>.. др<узья>.. над ними тоже ужасная опасность, которую можешь предотвратить только ты.. (большой пропуск) ..<Прих>оди.
Твой благожелатель Ликол..»
Черт знает, что такое! Я почти ничего не получил от этой расшифровки. Ну, убедился, что тут было что-то преступное. Ну, узнал еще, что неведомый «Ликол..» (что за языческое имя!) ловко использовал наши отношения, о которых мог лишь догадываться. И ничего! Ничего больше! А между тем огромный серый камень лег на могиле человека, который был или мог быть (человек – это то, чем он будет, а не то, чем он является сейчас) для моей страны чем-то во сто раз значительнее меня. И не сегодня, так завтра такой именно камень мог придавить и меня. Куда тогда подевается Надея Романовна?
Тот день принес еще одну новость: доставили записку, в которой высокопарными словами и на особо плохой бумаге меня вызывали в суд уездного местечка. Надо было ехать. Я договорился с Рыгором насчет коня, передал ему свои предположения о письме, а он поведал мне, что за домом Гарабурды следят и ничего подозрительного не замечают.
Мысли мои вновь обратились к Берману.
В этот спокойный и не по-осеннему тихий вечер я долго думал над тем, что ожидает меня в уезде, и решил ни в коем случае не задерживаться там. Я совсем было собирался пойти отсыпаться перед дорогою, когда внезапно, свернув за поворот аллеи, заметил на замшелой скамейке Яновскую. Черно-зеленый от вековых елей свет клал прозрачные отпечатки на ее голубое платье, на руки с заломленными пальцами, лежавшие на коленях, на глаза, немного неосмысленные, как это всегда бывает у человека, который целиком углубился в свои мысли.
Слово, которое я дал самому себе, было твердым, память мертвого друга сделала это слово еще сильнее, и все-таки я несколько минут с каким-то ликующим восторгом думал о том, что мог бы обнять эту худенькую фигуру, прижать к груди, ко всему себе, сломать и устранить ее спокойствие. И мучительно билось мое сердце, так как я знал, что никогда этого не будет.
Но вышел я к ней из-за деревьев почти спокойным.