Страница 48 из 66
Рыгор, когда узнал об этом деле, не одобрил меня, сказал, что я испортил все, что через день меня, наверное, вызовут в уезд и, возможно, посадят на неделю либо вышлют за его пределы, а я нужен тут, потому что начинаются самые темные ночи. Но я не сожалел. Вся ненависть моя выплеснулась в этот удар. И пускай сейчас уездные власти – мои враги, пускай я знаю, что они пальцем о палец не ударят, чтобы помочь мне. Тут было вообще темное дело. Что ж, буду сражаться один, буду драться за ее счастье и спокойствие. Мне не помогли бы и раньше, но зато теперь я хорошо знаю, кто мой друг, а кто враг.
Остальные события этого и следующего дня весьма смутно отпечатались в моей памяти. Горько, взахлеб, плакал над покойником старик Дуботолк, который еле двигался еще от моего «угощения»; стояла над гробом бледная Надея Романовна, закутанная в черную мантилью, такая грустная и красивая, такая чистая.
Потом, как во сне, запомнил я погребальное шествие. Я вел под руку Яновскую и видел, как на фоне серого осеннего неба шли люди без шапок, как искореженные березки бросали им под ноги желтые мертвые листья. Лицо убитого, красивое и грустное, плыло над плечами людей.
Бабы, мужики, мокроносые дети, деды шли за гробом, и тихое рыдание звучало в воздухе. Рыгор впереди нес на спине большущий дубовый крест.
И все громче и громче плыло над головами людей, над мокрой почвою голошение баб-плакальщиц:
— А и на кого ж ты нас оставил?! А и чего ты уснул, родимый?! А чего ж твои очи ясные закрылись, ручки белые сложились? А кто ж нас защитит от судей неправедных?! А паны ж вокруг беспощадные, а агнусека ж на их шее нет! А голубчик ты наш, а куда ж ты от нас улетел, а зачем же ты оставил бедных деточек?! А разве вокруг невест нету, что с земелькою ты обвенчался, соколик?! А что ж это ты за хаточку избрал?! А ни окон же в ней, ни дверей!!! А не небушко ж вольное над коньком – сыра земля!!! А не женушка ж под боком – доска холодная! А ни друзей же там, а ни любимых! А и кто ж тебя в губки поцелует?! А и кто ж тебе головку расчешет?! А и чего ж это померкли огоньки?! А и чего ж это плачут детки малые? А и чего ж это ели пригорюнились?! То не женушка твоя плачет, любимая! Не она же это плачет пред свадебкой! А то плачут над тобою люди добрые! То не звездочка в небе засверкала! То затлела в ручках свечечка восковая!
Гроб плыл над неподдельными человеческими рыданиями, которых не купишь даже у профессиональных плакальщиц.
И вот глубокая могила. Когда прощались, Яновская упала на колени и поцеловала руку человека, погибшего за нее. Я едва оторвал ее, когда гроб стали спускать в яму. В это же время десятка три крестьян подтащили на полозах огромный серый камень и начали встаскивать на горб, где была выкопана одинокая могила. Крест был выбит на камне и еще имя и фамилия – корявыми неумелыми буквами.
Загрохотали о крышку гроба комки земли, укрывая от меня дорогое лицо. Потом на сровненное место установили огромный серый камень. Рыгор и еще пятеро крестьян взяли старые ружья и раз за разом начали стрелять в равнодушное низкое небо. Последний из Светиловичей-Яновских отплывал в неизведанный путь.
— Скоро и со мною так, – шепнула мне Яновская. – Хоть бы скорее.
Гремели выстрелы. Окаменелость лежала на лицах людей.
Потом, согласно древнему шляхетскому обычаю, молотом был раздавлен о надмогильный камень родовой герб.
Род остался без потомка. Вымер.