Страница 42 из 66
— Еще то, – хмуро бормотал Рыгор, – что ты ошибаешься, Белорецкий. Хотя вызвал тогда Романа из хаты Гарабурда, но он к дикой охоте не имеет отношения. В те две ночи, когда она появлялась в последний раз, Гарабурда сидел в своей берлоге, как хомяк в норе. Я знаю, его дом хорошо караулили.
— Но ведь он заинтересован в смерти или сумасшествии Яновской. Ему это выгодно. Он заставил Кульшей пригласить в тот вечер Надею Яновскую к себе, он послал к Кульшам и свою дочь и задержал там всех до ночи.
Рыгор задумался. Потом пробормотал:
— Может, и так. Ты умный, ты знаешь. Но Гарабурды там не было, я отвечу головою. Он плохой ездок. Он трус. И он постоянно сидит во дворце. Но ведь он может и подговорить на эту гадость кого-либо другого. Может, это и так. Такой может.
И тут Светилович еще более побледнел и уставился куда-то глазами, как будто обдумывал что-то важное. Я не мешал ему: захочет – сам скажет. Думал он, однако, недолго.
— Братцы, я, кажется, знаю этого человека. Понимаете, вы натолкнули меня на это. Первое: у Ведьмаковой Ступы. Я сегодня видел там человека, очень знакомого мне человека, на которого я никогда бы не подумал, и это меня смущает. Он был очень усталый, грязный, он шел к трясине. Увидел меня, направился ко мне: «Что вы тут делаете, пан Светилович?» Я ответил шуткой: «Ищу вчерашнего дня». А он захохотал и спрашивает: «Разве вчерашний день, черт его подери, приходит в сегодняшний?» А я ему говорю: «На всех нас вчерашний день гирею на шее висит». Он: «Но ведь не приходит?» А я ему: «А дикая охота? С прошлого даже в сегодня пришла». Тот даже в лице изменился: «Черт бы ее побрал.. Не поминайте вы ее!» Я направился к вам, пан Белорецкий, а когда оглянулся, то вижу: он поехал назад и уже в ложок спускается. Так и исчез.
— Кто это? – спросил я.
А Светилович все колебался. Потом поднял свои светлые глаза.
— Извините, Белорецкий, извини, Рыгор, но я не могу пока что сказать. Это слишком важно, а я не сплетник, я не могу так просто взвалить такое обвинение на плечи человека, который, может, еще и невиновен. Вы знаете, за такое могут убить даже по одному подозрению. Могу лишь сказать, что он был среди гостей у Яновской. Я вечером еще подумаю, припомню историю о векселях и завтра скажу вам.. Я пока не могу больше ничего сказать..
И как будто ответил на свои мысли:
— О, конечно. Надежное алиби. О, дураки! И какие неопределенные мысли!
По аналогии я припомнил и свои неопределенные мысли о «руках», которые должны были мне помочь разобраться в чем-то важном, но придумать, вспомнить не мог и отогнал навязчивое слово.
Решили, что Рыгор будет нынешней ночью сидеть в Холодной лощине, оттуда недалеко до хаты, в которой жил Светилович, его старый «брат-слуга» и кухарка. В случае необходимости мы сможем его там отыскать.
— И все-таки я не верю, что подкараулю их там при выходе. Светилович их напугал, – сиповато сказал Рыгор. – Они найдут другую дорогу из пущи на равнину.
— Но другой дороги в парк не найдут. Я буду караулить их возле поваленной ограды, – решил я.
— Одному опасно, – опустил глаза Рыгор.
— Но ты тоже будешь один.
— Я? Ну, нашли дурака. Я смелый, но не так, чтоб один против двадцати.
— А я говорю вам, – упрямо сказал я, – что хозяйка Болотных Ялин не выдержит, если и сегодня явится под стены дома дикая охота. Я должен не пустить их в парк сегодня, если они только надумают прийти.
— Я не могу помочь вам сегодня, – задумчиво произнес Светилович. – То, что я сегодня должен найти, важнее. Возможно, сегодня дикая охота вообще не появится. У нее на пути встанет преграда..
— Хорошо, – остановил его я довольно-таки сухо, – вам следовало высказать свои предположения, а не загадывать нам загадки. Я выйду сегодня один. Они не ожидают, я надеюсь на это. И к тому же они не знают, что у меня есть оружие. Я дважды встречался с охотой и еще с тем человеком, который стрелял мне в спину. И никогда не воспользовался им. Ну что ж, они увидят.. Как медленно мы распутываем это! Как лениво работают наши мозги!
— А это легко и логично распутывается лишь в плохих романах, – буркнул обиженный Светилович. – К тому же мы не сыщики губернской полиции. И слава богу.
Рыгор хмуро колупал лозинкою землю.
— Хватит, – сказал он со вздохом. – Надо действовать. Попляшут они у меня, дурни.. И извините – вы все-таки паны, и нам по пути только сейчас, – но, если мы отыщем их, мы, мужики, не только убьем этих мерзавцев, мы сожжем их гнездо, мы сделаем нищими их наследников. А возможно, и наследникам их сделаем каюк.
Светилович засмеялся.
— Мы с Белорецким ве-еликие паны. Как говорится, пан – лозовый жупан, заболонные лапти. А если правду говорить, надо всех таких резать вместе с панятами, так как из панят тоже паны когда-то вырастут.
— Если это только не сонная греза, эта дикая охота, – вдруг недоверчиво воскликнул Рыгор. – Ну, не было, никогда не было человека, который скрыл бы от меня, лучшего охотника, следы. Призраки призраки и есть.
Мы простились с ним. Я тоже частично был согласен с последними словами Рыгора. Что-то нечеловеческое было в этой охоте. Этот чудовищный крик – такой не мог вылетать из человеческой груди. Стук копыт, звучавший лишь иногда. Дрыганты, порода, которая исчезла, а если даже и не исчезла, то кто в этой дыре был так богат, чтобы купить их. И потом, как объяснить шаги в коридоре? Они ведь как-то должны быть связаны с дикой охотой короля Стаха. Кто такая эта Голубая Женщина, которая виденьем исчезла в ночи, когда ее двойник (совсем непохожий двойник) мирно спал в комнате? И кому принадлежало то ужасное лицо, смотревшее на меня через окно? Череп мой трещал. Нет, что-то нечеловеческое, преступное, страшное было тут, какая-то смесь чертовщины с реальным!
Я взглянул на Светиловича, шагавшего рядом со мною, веселого и озорного, как будто эти вопросы для него не существовали. Утро и в самом деле было чудесно: серенький день, но за тучами угадывалось близкое солнце, и каждый желтый листок на деревьях млел, кажется, даже потягивался от наслаждения под теплой не по-осеннему росой. И даже какие-то птицы ласково и задумчиво пели в кустах.
Через поляну далеко под нами виднелось ровное займище, дальше – безграничные просторы коричневых болот, вересковые пустоши, Болотные Ялины далеко за ними. И все это имело какую-то грустную, не всем понятную понятную красоту, которая каждому сыну этих унылых мест больно и сладко трогает сердце.
— Видите, осинка выбежала на поле. Красная, застыдилась бедная девочка, – растроганным голосом произнес Светилович.