Страница 41 из 66
Глава десятая
На следующий день я шел со Светиловичем к небольшому лесному островку возле Яновской пущи. Светилович был весел, много рассуждал о любви вообще и о своей любви в частности. И такая чистая, искренняя душа смотрела из глаз этого парня, так наивно, по-детски, он был влюблен, что я в мыслях дал себе слово никогда не переходить дороги его чувству, не мешать ему, очистить ему место возле девушки, которую любил сам.
Мы, белорусы, редко умеем любить по-настоящему, не жертвуя чем-то, и я не был исключением из правила. Обычно мы мучаем возлюбленную, а сами мучаемся еще больше от различных противоречивых мыслей, вопросов, поступков, которые другими очень легко приводятся к одному знаменателю.
Светилович получил из губернии письмо, в котором ему писали, между прочим, и о Бермане.
— О, Берман.. Берман, оказывается, добрая цаца! Род его старый, но обедневший и какой-то странный. Вот тут мне пишут, что все они имели непобедимое пристрастие к одиночеству и язвительность. Отец его лишился состояния, была большая растрата, и спасся он лишь тем, что проиграл большую сумму ревизору. Мать жила почти постоянно при завешенных окнах, даже гулять выходила только ночью. Но самая странная личность – сам Берман. Он оказался исключительным знатоком старинной деревянной скульптуры и стекла. Несколько лет назад произошла неприятная история. Его послали в Мниховичи от кружка любителей древности, во главе которого стоял граф Тышкевич. Там, в Мниховичах, закрывали старый костел, а скульптуру из него, по слухам, весьма ценную в художественном отношении, хотели откупить в частный музей Тышкевича, который он передавал городу. Берман поехал, прислал оттуда статую святого Христофора и письмо, в котором сообщал, что скульптура в костеле не имеет никаких художественных достоинств. Ему поверили, но через некоторое время случайно узнали, что Берман купил скульптуру за мизерные деньги, купил в общем количестве ста семи фигур и продал все другому частному коллекционеру, нажив большую сумму. Одновременно не досчитались значительного количества денег в казне кружка любителей. Бермана принялись искать, но он исчез вместе с матерью и младшим братом, который воспитывался где-то в частном пансионе и лишь за год до этого приехал в город. Между прочим, этот брат отличался еще большей нелюдимостью. Постоянно он сидел в дальних комнатах, не выходя ни к кому, и только раз его видели в компании Бермана в клубе, где он показался всем плохо воспитанным для пансионера.
Когда спохватились, то оказалось, что дом они успели продать и исчезнуть непонятно куда. Начали наводить справки и узнали, что и вообще эти Берманы совсем не Берманы, а кто – неизвестно.
— Н-да.. – сказал я. – Не много мы узнали. Интересно тут лишь то, что Берман – преступник. Но он одурачил такого же хищника: не мне его порицать за это. Он еще получит по заслугам, но это потом. Значительно более интересно тут другое. Во-первых, куда подевались его мать и брат? Во-вторых, кто он сам, какое у него настоящее лицо? То, что он появился тут, понятно. Ему надо было укрыться. А вот кто он, кто его родственники – это надо выяснить. И я этим обязательно поинтересуюсь. А у меня, Светилович, почти никаких новостей нет, разве что узнал, да и то из уст сумасшедшей, что выманил Романа в ту роковую ночь из дома Гарабурда. А я даже не запомнил его морды, когда он был на вечере у Яновских.
— Ничего, еще разузнаем.
Мы подошли к леску и углубились в него. Это был один из лесков в окрестностях, в котором росли преимущественно лиственные породы. И там, на небольшой поляне, мы увидели Рыгора, который держал на коленях длинное ружье, а спиною прислонился к толстенному вывороченному стволу. Заприметив нас, он встал, по-медвежьи покосился и удобнее взялся за ружье.
— Остерегайтесь выходить на болота, остерегайтесь парка и особенно его южной и восточной окраин, – пробормотал он вместо приветствия.
— Почему? – спросил я, познакомив его со Светиловичем.
— А вот почему, – буркнул он. – Это не призраки. Они слишком хорошо знают тайные тропы через Волотову Прорву. Вы удивлялись, что они мчатся без дороги, а они просто знают все убежища окрестностей и все тропы к ним, они пользуются очень древними подковами, которые прибиты новенькими шипами. Что правда, то правда, их кони ходят, как медведь, сначала левыми, а потом правыми ногами, и шаг у них размашистый, пошире, нежели у какого-либо другого коня в окрестностях. И они для призраков слишком слабы. Призрак проходит повсюду, а эти только через поваленную ограду возле Прорвы.. Что я узнал еще: их было в прошлый раз не более десяти человек, потому что только половина коней движется так, как идет конь, когда у него на спине обыкновенная человеческая нога. На остальных, наверно, что-то полегче. Мчащийся впереди имеет горячий нрав: рвет коню рот удилами. Один из них весьма высок, потому что зацепил шпорою за кору молодого клена очень низко от земли (ноги у него висели низко). И еще. Один из них нюхает табак: я нашел пыль зеленого табака возле места, где они останавливались перед последним набегом и натоптали много следов. Место это – большой дуб невдалеке от поваленной ограды.
— Где может быть место их сборов? – спросил я.
— Это я знаю сейчас хорошо, – спокойно ответил Рыгор. – Это где-то в Яновской пуще. Я прошел по следам. Вот посмотрите. – Он начал чертить лозинкою на земле. – Вот пуща. Тогда, когда был убит Роман, следы исчезли вот тут, почти возле болота, окружающего пущу. Когда они гнались за тобою, после ужина у Дуботолка, следы исчезли севернее первого места, а после той истории у Яновского дворца, когда они вознамерились кричать, – еще немного севернее. Видишь, дороги почти сходятся.
— Правда, – подхватил я. – И если их продлить, они сойдутся в одной точке, где-то на болоте.
— Я был там, – скупо, как о самом привычном, буркнул Рыгор. – Болото считается в том месте гиблым, но я увидел, что на нем там и сям растет трава белоус. А там, где растет белоус, там всегда сможет поставить ногу конь паскудника, если паскуднику будет для этого пристальная необходимость.
— Где это место? – побледнел вдруг Светилович.
— Возле Холодной лощины, где лежит камень – Ведьмакова Ступа.
Светилович еще более побледнел. Что-то волновало его, но он овладел собою.
— Еще что? – спросил я.