Страница 38 из 66
Глава девятая
Эта ночь принесла мне разгадку одного интересного вопроса, который оказался совсем не интересным, если не считать того, что я лишний раз убедился в том, что подлость живет и в глупых, добрых вообще-то, душах.
Дело в том, что я опять вышел ночью на шаги, увидел экономку со свечой и опять проследил за ней до комнаты со шкафом. Но на этот раз я решил не отступать. Шкаф был пуст, стало быть, искать следовало там. Я пошатал доски в задней стенке (шкаф стоял, засунутый в нишу стены), покрутил все, что возможно было крутить. Потом попробовал поднять их вверх и убедился, что мои попытки имеют успех. Бабушка, наверное, была глуховата, иначе она услышала бы мои упражнения.
Я с трудом пролез в проем и увидел сводчатый ход, спускавшийся круто вниз, как будто в подземелье. Сбитые кирпичные ступени сбегали вниз, и ход был так узок, что я цеплялся плечами за стенки. С трудом спустился я по лестнице и увидел небольшую, тоже сводчатую, комнатку. Возле стен ее стояли сундуки, окованные полосами железа, два шкафа. Все это было открыто, и листы пергамента и бумаги лежали повсюду. Посередине комнаты стоял стол и возле него грубый табурет, а на нем сидела экономка и рассматривала какой-то пожелтевший лист. Меня поразило выражение алчности на ее лице.
Когда я вошел, она закричала с испуга и попробовала спрятать лист. Я успел взять ее за руку.
— Пани экономка, дайте мне это. И не скажете ли вы, почему вы каждую ночь ходите сюда, в тайный архив, что делаете тут, зачем пугаете всех своими шагами?
— Ух ты, батюшка мой, какой ловкий! – недовольно сказала она. – Все ему знать надо.
И, видимо, потому, что находилась на первом этаже, заговорила с отчетливой народной интонацией:
— А чирья с маком ты не хочешь? Видите вы, что ему надо! И лист спрятал. Кабы от тебя твои дети так хлеб на старости лет спрятали, как ты от меня тот лист! У меня, может, больше прав тут сидеть, нежели у тебя. А он, видите, сидит да спрашивает. Кабы на тебя так вереды садились да не спрашивали!
Мне это осточертело, и я сказал:
— Ты что, в тюрьму захотела? Ты зачем тут? Или, может, ты отсюда дикой охоте знаки подаешь?
Экономка обиделась. Лицо ее собралось в большие морщины.
— Грех вам, пане, – едва выговорила она. – Я женщина честная, я за своим пришла. Вот оно, в вашей руке, то, что мне принадлежит.
Я глянул на лист. Там была выписка из постановления комиссии по делу однодворцев. Я пробежал глазами по строкам и в конце прочел:
«И хотя оный Закревский и до сей поры утверждает, что у него есть документы в подтверждение своих дворянских прав, а также того, что наследником Яновских по субституции является именно он, Закревский, а не г-н Гарабурда, дело сие за длительностью двадцатилетнего процесса и бездоказательностью следует предать забвению, а прав дворянства, как недоказанных, г-на Закревского Исидора лишить».
— Ну, и что из этого? – спросил я.
— А то, батюшка мой, – едко пропела экономка, – что я Закревская, вот что. А это мой отец так судился с великими да могущественными. Не знала я, да, спасибо добрым людям, научили разуму, сказали, что должны тут где-то быть документы. Взял судья уездный десять красненьких, но ведь и совет дал дельный. Давайте лист.
— Не поможет, – сказал я. – Это ведь не документ. Тут суд отказывает вашему отцу, даже его право на шляхетство не признает. Я об этой проверке мелкопоместной шляхты хорошо знаю. Если бы ваш отец имел документы на право субституции после Яновских – другое дело. Но он их не представил – стало быть, не имел.
Лицо экономки выразило мучительное стремление додуматься до таких сложных вещей. Потом губы ее поехали вперед, и она спросила недоверчиво:
— А может, Яновские их подкупили? Крючкам этим только дай деньги! Я знаю. И отняли у моего отца документы и тут спрятали.
— А двадцать лет судиться вы можете? – спросил я. – Еще двадцать лет.
— Я, батюшка, до тех пор, наверно, пойду Пану Богу портки щелочить.
— Ну, вот видите. И документов нет. Все ведь перерыли.
— Все, батюшка, все. Но ведь своего жалко.
— Да это ведь только недостоверные сведения.
— Но ведь свое, свои денежки, красненькие, синенькие.
— И это весьма нехорошо: копаться ночью в чужих бумагах.
— Батюшка, свои ведь денежки, – алчно и тупо гудела она.
— Их вам не отсудят, даже если бы документы были. Это майорат Яновских на протяжении трех веков или даже больше.
— Так свое ведь, батюшка, – едва не плакала она, и лицо ее стало алчным до омерзения. – Я бы их, дорогоньких, тут же в носок. Деньги бы ела, на деньгах спала.
— Документов нет, – терял я терпение. – Законная наследница есть.
И тут произошло ужасающее и отвратительное. Женщина вытянула голову, шея ее стала длинной-длинной, и, приблизив ко мне лицо, свистящим шепотом сказала:
— Так, может.. может, она в скорости умерла бы.
Лицо ее даже просветлело от такой надежды.
— Умерла бы, и все. Она ведь слаба, спит плохо, крови в жилах почти нету, кашляет. Что ей стоит? Исполнится проклятие. Зачем чтобы дворец пану Гарабурде, если тут могла бы жить я. Ей что, отмучиться – и со духом святым. А я бы..
Боюсь, что я изменился в лице, стал страшен, так как она сразу втянула голову в плечи.
— На падаль летишь, ворона? – спросил я. – А тут не падаль, тут живой человек. Тут такой человек, подметок которого ты не стоишь, который большее право имеет жить на земле, нежели ты, ступа глупая.
— Ба-батюшка.. – блеяла она.
— Молчи, ведьма! И ты ее в могилу свести хочешь? Все вы тут такие, аспиды хищные! Все вы за деньги убить человека готовы! Все вы пауки. Все вы матери родной за синюю бумажку не пожалеете. А ты знаешь, что такое жизнь, что так легко о смерти другого человека говоришь? Не перед тобой бы перлы сыпать, но ты выслушай, ты ведь желаешь, чтобы она солнце живое, радость, добрых людей, долгие годы, какие ее ожидают, на червей подземных променяла, чтобы тебе на деньгах спать, на деньгах, из-за которых сюда дикая охота приходит. Может, ты и Голубую Женщину сюда пускаешь? Почему вчера окно в коридоре затворяла?
— Па-почка ты мой! А я ведь его не отворяла! А холодно ведь было! Я еще удивилась, почему отворено! – почти причитала она.
На лице этой мрази было столько боязни, что я мог бы умолкнуть, но не мог. Я потерял всякую рассудительность.
— Смерти ей желаешь! Собаки злобные, вороны! Прочь отсюда! Вон! Она благородна, ваша хозяйка, она, может, и не прогонит вас, но я обещаю вам, если вы не уйдете из дворца, который вы наполнили вонью своего дыхания, вы сядете в тюрьму моими хлопотами.