Страница 26 из 66
Господи, это было еще только начало! А они ведь были уже изрядно напившись. Было восемь часов вечера. Ничего. Еще рано. Я знал, что, так внезапно протрезвев, я больше не буду сегодня пьян, но все-таки решил пить осторожно, а то еще в болоте застрянешь – будет тогда штука.
Беседовали. Дуботолк показывал хорошую коллекцию оружия. Очень расхваливал одну старую саблю, которую выпросил у Романа Яновского. Говорил, что русский булат берет медную пластину, польская «зигмунтовка» довольно-таки толстый гвоздь, а эта – наша, секрет еще татары при Витовте завезли. И внутри ртуть, удар такой, что не тонкую медную пластину возьмет, а толстую. Ему не верили. Он раскричался, повелел Антосю принести «чурак». Антось внес в комнату короткое бревно толщиною в три человеческих шеи, поставил на пол.
Все утихли. Дуботолк примерился, оскалился, и вдруг сабля описала в воздухе почти невидимый полукруг.
Хакнув нутром, Дуботолк потянул саблю на себя и.. разрубил бревно наискось. Помахал кистью руки в воздухе. Все молчали, ошеломленные.
— Вот как надо, – коротко бросил он.
В этом перерыве мне удалось отвести Светиловича на крыльцо и, напомнив ему сказанные им слова, рассказать обо всем, что происходило в Болотных Ялинах. Он слишком взволновался, сказал, что слышал об этом и прежде, но не очень верил.
— Теперь верите?
— Вам верю, – просто ответил он. – И обещаю вам: пока я жив, ни один волос не упадет с ее головы. Дьявол это, призрак либо что-то другое – я стану на его пути.
Мы договорились, что он и я будем расследовать это дело вместе, что он через день придет ко мне и расскажет, что узнал в окрестностях (молва и различные сплетни могли принести определенную пользу). Дуботолка решили пока в дело не путать: старик мог разнервничаться и, по своему обычаю, рубить с плеча, наломать дров.
Ужин продолжался дальше. Опять угощали, опять пили. Я заприметил, что Дуботолк подливает себе и мне одинаково, пьет и испытующе смотрит на меня. Когда я допивал рюмку, на его лице появлялось выражение удовлетворения. Это было своеобразное подстрекательство на соревнование. А в перерывах он предлагал то «блины с мочанкою», то «необыкновенные штанишки с мясом, так и плавают в масле, святые таких не кушали». Видимо, он испытывал меня со всех сторон. Я пил и почти не пьянел.
Остальные, кроме Светиловича, были уж в том состоянии, когда каждый не слушает, что говорит другой, когда лица красные, когда один поет, другой рассказывает другу историю о любовнице, третий надрывается, чтобы обратить внимание всех на какой-то колоритный факт своей биографии, а четвертый сам себе повествует, какая добрая у него была мать, и какой он пьяница, и какой он подлый, недостойный такой матери сын.
Пели, целовались. Кто-то выл:
Другой тянул свое:
Кто-то приподнял голову со стола и пропел свой вариант последней строки:
Все хохотали.
Между тем Дуботолк покрутил головою, как будто отгоняя одурь, встал и огласил:
— Я наконец нашел среди молодых настоящего шляхтича. Он пил сегодня больше меня, я одурел, а он свеж, как куст под дождем. Вы все тут не выдержали бы и половины этого. Девять из вас лежали бы без ног, а один мычал. Это мужчина! Это человек! Его, и только его, я с удовольствием взял бы в друзья юности.
Все начали кричать «славу!». Лишь один Ворона смотрел на меня мрачно и язвительно. Пили за мое здоровье, за шляхту – соль земли, за мою будущую жену.
Когда восторг немного поутих, Дуботолк посмотрел мне в глаза и доверчиво спросил:
— Женишься?
Я неопределенно качнул головою, хотя хорошо понимал, о чем он спрашивает. Он, видимо, был уверен в этом, а мне не хотелось его убеждать в обратном. Старику я нравился, он был в подпитии сейчас и мог очень обидеться, если бы я открыто сказал ему, что я никогда об этом не думал и думать не хочу.
— Она красива, – вместо ответа утвердил Дуботолк и вздохнул, отводя в сторону глаза.
— Кто? – спросил я.
— Моя подопечная.
Дело зашло слишком далеко, и больше жульничать нельзя было, получилось бы, что я скомпрометировал девушку.
— Я не думал об этом, – сказал я. – А если бы даже и думал, то это дело не мое. Спросили бы, прежде всего, у нее.
— Уклоняешься от прямого ответа, – внезапно колко процедил Ворона (я не ожидал, что он может слышать нашу тихую беседу). – Не хочешь прямо и искренне сказать серьезным людям, что гонишься за деньгами, за родовитой женою.
Я побледнел. Стараясь держаться спокойно, ответил:
— Я не собираюсь жениться. И вообще считаю, что разговор о девушке в холостой подпитой компании – не к лицу настоящему человеку. Утихните, пан Ворона, не привлекайте внимания пьяных к безвинной девушке, не портите ее репутации, и я, хоть это ужасное оскорбление, прощу вас за него.
— Хо! – отозвался Ворона. – Он меня простит. Этот кот, этот хам.
— Замолчите! – крикнул я. – Как вы оскорбляете ее одним из этих слов, подумайте?!
— Господа! Господа! – успокаивал нас Дуботолк. – Ворона, ты пьян.
— Думайте сами. Я спустил вам однажды ваш проступок, я не буду делать этого больше, – прошипел Ворона.
— Мерзавец! – рявкнул я, беснуясь.
— Это я?
— Да, вы! – крикнул я так страшно, что даже спящие подняли головы со стола. – Я заставлю вас замазать свою глотку.
Столовый нож просвистел в воздухе и плазом ударился мне в грудь. Я вскочил с места, схватил Ворону за грудь и встряхнул. В то же время Дуботолк схватил нас за плечи и растащил, молча толкнув Ворону в грудь.
— Стыдись, Алесь! – загремел он. – Ты, щенок.. Сейчас же мирись.
— Нет, погоди, Дуботолк. Дело серьезное. Поздно. Задета моя честь, – рычал Ворона.
— И моя честь, как хозяина. Кто теперь приедет ко мне в гости? Все скажут, что у меня можно нарваться на такое, – гудел Дуботолк.
— Плевать, – выкрикнул, оскалившись, Ворона.
Дуботолк молча дал ему оплеуху.
— Теперь ты будешь прежде всего драться на саблях со мною, потому что он только взял тебя за грудь, – просипел он таким голосом, что многие содрогнулись. – Я сделаю так, что мой гость пойдет отсюда жив и здоров.
— Ошибаешься, – почти спокойно уточнил Ворона. – Кто первый оскорбил, того первый и черед. А потом уж дело будет и с тобою, хоть и убей меня.
— Алесь, – почти умолял Дуботолк. – Не сотвори позора моему дому.
— Он будет драться со мною, – твердо стоял на своем Ворона.