Страница 3 из 11
– Долго я спала? – Голос после сна оказался охрипшим, и Вигдис неловко прочистила горло, тайком поглядывая на мать. Та уже уселась обратно к верстаку, чтобы превращать овечью шерсть в прочную серую нить. Время от времени правая рука Ингрид застывала, а затем поспешно ложилась на круглый громадный живот, поглаживая. Будущий брат Вигдис оказался еще тем бойцом – в особо рьяные его шевеления можно было увидеть выпирающую через кожу ножку или шар-головку. В том, что это мальчик, все семейство было твердо убеждено. Не могла девочка еще в утробе быть таким славным воином. Всю беременность, с того момента как Ингрид почуяла первое шевеление, ребенок норовил отбить ей все чрево и другие внутренности – мать прекратила выгонять на поля овец, она не могла больше работать с землею, зато хорошела на глазах. Смягчились черты лица, появился блеск в глазах, а копна волос обратилась жидким золотом. Глядя на нее, Вигдис забывала дышать: вот бы и ей материнской нежности в черты, ну хоть немного…
– Я не будила тебя до тех пор, пока ты не начала кричать о том, что надвигается Рагнарек. – Вздрогнув, Ингрид снова погладила живот и резко махнула рукой, словно пытаясь отогнать от себя скверные мысли. – Твой отец уже успел отправиться на тинг[2], из-за своего ранения он находится в дурном расположении духа. Мой капризный бык… – В мягком, журчащем, словно мелкий ручей, голосе матери прозвучала знакомая нежность, и Вигдис широко улыбнулась, резким рывком рук стягивая с нерпы кожу. Совсем скоро она вычистит ее от остатков жира и мяса, а затем растянет и просушит на солнце – плащ матери давно истончился и подряхлел, а она все так же продолжала кутаться в любимую вещь под струями холодного дождя. Нередко после этого ей приходилось просушиваться у домашнего очага – где-то в коже мыши прогрызли мелкие, едва заметные человеческому глазу дыры. Вигдис сошьет такой же… А затем тайком спалит старый.
Подхватывая шкуру, дева поднялась, бросила на мать осторожный взгляд и крадучись двинулась к двери. Спина работающей Ингрид напряглась, выровнялась, а дочь ее невольно сжалась, едва сдерживая порыв ринуться к заветной полосе света мелким крысиным бегом. Она поняла все, услышала. Не позволив дочери сказать ни слова, неловко поднялась, выпустила из длинных пальцев тонкую серую нить.
– Ты не пойдешь на тинг, довольно. Я не хочу, чтобы мое единственное дитя утопили в наказание за дерзость.
– Топят ведьм. – Опустив бегающий взгляд, Вигдис сильнее сжала в пальцах шкуру нерпы, попятилась. Как же объяснить, что у нее нет другого выхода? Тревога глодала ее кости, выкручивала суставы. По ночам она видела страшное… Грядет их конец.
Заострившиеся от злости черты матери на миг смягчились, разгладилась морщинка на лбу. Ингрид аккуратно обошла ткацкий станок, домашний очаг с едва тлеющими в нем ворчащими и вспыхивающими углями и положила руку на щеку дочери, заставляя ту поднять голову.
– С ним будет все хорошо, рядом опытные викинги, а я в жизни не знала воина более ловкого и неуловимого, чем Ульв из Сваррвика. У него получится, верь в него. – На вторую щеку легла другая рука, Ингрид склонилась ниже, уткнулась лбом в ее холодный лоб, глядя не в глаза, нет, глубоко в душу.
И Вигдис почти поверила, она почувствовала, как раздирающая грудину тревога разжала свои зубы, с хрустом вытянула клыки. Всего на минуту. Позволяя облегченно выдохнуть. Подаваясь навстречу матери, она боднула ту, заставила с улыбкой отодвинуться. Руки Ингрид соскользнули на предплечья, растерли их, а затем она сделала шаг назад, устраивая ладони на животе. Это стало ее привычкой – будто новая жизнь внутри тянула на себя все внимание, дите в утробе требовало ласки и любви, еще не родившись. Мать кивнула собственным мыслям.
– Не иди туда. Тинг – дело мужчин. Они знают не больше твоего, ты не услышишь желаемого, Вигдис.
Мать врала. Нередко мужчины знали о приближении драккаров задолго до того, как полощущие белье в ручье, готовящие в котлах мясо женщины слышали крики, предупреждающие о возвращении к берегам кораблей. Многие ярлы[3] предпочитали поддерживать хрупкий мир, они передавали весть по цепочке, пока та не добиралась до краев славных воинов. Наверняка ярл Бедвар уже знает, где находятся его люди.
Вигдис готова была поклясться всеми богами, что мать соврала. Это было ясно, словно солнечный день. С тяжестью на сердце соврала и она.
– Как скажешь, я не пойду. – Кивнув, дочь Хролфра коснулась дверной ручки свободной от шкуры рукой, толкнула от себя. – Я возьму скребок для шкуры у Трюд, хорошо? Ее отец сделал несколько из рогов оленя. За оказанную услугу она обещала мне один.
Лицо матери озарила ребяческая улыбка, Ингрид рассмеялась, качая головой.
– Ты снова козой скакала около Ролло, расписывая все достоинства подруги?
Лукаво прищурившись в ответ, Вигдис выскользнула за едва слышно скрипнувшую дверь. Старательно растянула шкуру на раме и отнесла в тень – кусочков жира на ней оказалось совсем немного, мяса и того меньше. За пару часов, пока ее не будет, ничего не успеет подгнить, а растянутая кожа не сморщится. Убедившись, что все складывается как нельзя лучше, дева ополоснула руки и лицо в бочке, а затем медленно зашагала в сторону дома Трюд.
Вигдис знала собственную мать слишком хорошо, не надо было оборачиваться, чтобы понять, что та стояла и наблюдала за ней с порога. Шаловливый летний ветер играл с золотыми прядями, в маленьких косах подрагивали небольшие железные колечки – подарок отца, сменявшего их у кузнеца на добротно выделанные шкурки выдр. И во взгляде ее в тот момент не было привычного мягкого света – лишь цепкость и внимательность. Иногда Вигдис забывала, что мать ее – воительница. И там, где девушка чувствовала нежную ласкающую ладонь, другие видели окровавленные пальцы, сжимающие рукоять боевого топора.
Проницательную Ингрид было сложно провести. Вот и сейчас та следила за дочерью до последнего, пока взгорок и чужие дома не скрыли ту от пристального взгляда.
Селение Сваррвик было невелико – пристроившееся на побережье, оно обдувалось северными ветрами, пропахло солью, привыкло к мягкому шелесту волн. Многие люди сетовали, желали уйти в другие места, ближе к лесам, богатым дичью, к рекам и ручьям, полным чистой питьевой воды. А дочери Хролфра нравилось и здесь, казалось, на краю самой земли. Перед всем миром.