Катамаран

Наступила ночь, такая же душная и безветренная, как и день. Штиль, казалось, был вечным и не собирался отступать. Воздух стал густым и сладковатым, им было тяжело дышать. Александр и Бьорн несли первую вахту у бесполезного штурвала. Молчание между ними было густым и тягучим, как смола, но теперь в нем не было прежней враждебности – лишь усталое ожидание и тяжесть невысказанного.

Луна, бледная и размытая в мареве, висела в небе, словно выцветшая заплатка на черном бархате ночи. Её призрачный свет не отражался в черной, маслянистой глади океана, а будто впитывался ею, не оставляя и следа, тонул в этой бездонной темноте. Было слышно, как поскрипывает такелаж, словно судно постанывало во сне, как кто-то из команды ворочается на своем матрасе, и как надрывно, словно плача, трещит где-то вдали одинокий дельфин. Этот звук, такой живой и тоскливый, лишь подчеркивал мертвенную неподвижность мира вокруг.

Бьорн, облокотившись на леер, вдруг заговорил. Он не глядел на Александра, обращаясь скорее к ночи, к луне, к этому безмолвному океану, чем к нему.

— Вы все думаете, что у меня с пеленок в крови знание океана. Что я с молоком матери впитал какую-то родовую мудрость Хейердалов и бесстрашие викингов. – Он горько, беззвучно усмехнулся, и его профиль в лунном свете казался высеченным из камня. – А я.. я его боюсь. Не так, конечно, как она, – он коротким кивком указал в сторону каюты, где спала Анна Мари. – Не до тошноты и головокружения. Я боюсь его уважительно. Как шахматист боится гроссмейстера, как альпинист – отвесной стены. Это здоровый страх, он обостряет чувства. Но это не знание. Это.. инстинкт самосохранения, не более. А инстинкта мало для великих дел. Нужны еще стальные нервы и абсолютно ясная, холодная голова. Как у него была. А у меня.. – он замолчал, подбирая слова, глядя в темную воду, в которой не было ни единой вспышки жизни. – У меня в голове вечный, изматывающий спор. Один голос, громкий и настойчивый, твердит: «Ты должен быть достойным, ты должен повторить, ты должен доказать, что кровь не водица». А другой, тихий и ядовитый, шепчет: «Ты – не он. Ты никогда им не будешь. Хватит жить в чужой, хоть и великой, тени. Ты всего лишь Бьорн, и твой удел – мелкие и заурядные находки в науке, а не великие открытия и подвиги».

Александр слушал, не перебивая, прислонившись к штурвалу. Впервые за все время плавания Бьорн был абсолютно искренен, сбросив с себя защитную броню сарказма, высокомерия и вечной неудовлетворенности. В его словах слышалась не детская обида, а взрослая, выстраданная боль человека, оказавшегося заложником собственного происхождения.

— Знаешь, мне кажется, твой дед как раз и был тем, кто не боялся быть собой, – тихо, почти задумчиво сказал Александр. – Даже если это значило плыть на утлом плоту через океан, когда все вокруг, включая маститых ученых, крутили пальцем у виска и предрекали верную гибель. Он был самим собой, а не тем, кем его хотели видеть. Мы ведь не для того затеяли эту авантюру, чтобы стать его бледными клонами, дешевой пародией на «Кон-Тики». Мы здесь, чтобы найти свою собственную волну. И, как выяснилось, свою собственную, не всегда приятную правду. Даже если она оказывается грязной, опасной и пахнет не океанской солью, а чьей-то смертью и предательством.

— Свою волну? – Бьорн скептически хмыкнул, но в его тоне уже не было прежней едкой злобы, лишь усталая обреченность. – Красивая теория, Капитан Очевидность. Похоже на лозунг для туристического проспекта. Но на практике выходит, что мы просто бежим от одних проблем, которые плавают между баллонами, прямиком к другим, гораздо более крупным, которые, не ровен час, могут смыть нас в небытие. Выходит не самое удачное плавание, согласись.

— А разве «Кон-Тики» не бежал от скептиков и академических догм прямо в объятия штормов, гигантских акул и водяных смерчей? – мягко парировал Александр. – Разве это не одно и то же, если разобраться? Просто масштаб другой и декорации поменялись. Мы просто плывем. Как можем. Куда можем. И, возможно, тащим за собой, как гирю на ноге, груз чьих-то проклятых секретов. Но мы плывем. Вместе. И пока мы вместе, у нас есть шанс.

Впервые за долгое время Бьорн не нашелся, что возразить. Он просто молча смотрел на воду, и в его молчании было не поражение, а глубокая, напряженная работа мысли. Он словно примерял на себя эти новые, непривычные идеи – быть не тенью, а собой, искать свою волну, а не чужую.

И тогда, будто в ответ на это молчаливое перемирие, случилось чудо. Сначала это был едва заметный румянец на востоке, робкая попытка размыть угольную тушь ночи. Потом легчайшая, почти призрачная рябь, словно от дыхания невидимого исполина, пробежала по воде, нарушив мертвую, зеркальную гладь. Паруса слабо, еле слышно вздохнули, шевельнулись их тени на палубе. И наконец, они ощутили его – воздух сдвинулся с места, принося с собой долгожданную, прохладную, соленую струю долгожданного ветра. Он был еще слаб, этот ветер, но он был ЖИВЫМ.

— Ветер, – коротко, как пароль, бросил Александр, и его рука сама легла на штурвал, пальцы с привычной уверенностью обхватили рукоятки.

Бьорн поднял голову, вдыхая полной грудью этот первый, драгоценный глоток свободы. Он не сказал ни слова, не бросил колкости, но встал рядом, и его поза, его готовность действовать говорили сами за себя – перемирие было принято. Он был готов работать. Вместе.

Они вдвоем, молча и слаженно, принялись выбирать слабину шкотов, их движения, еще неуклюжие и скованные после долгого вынужденного застоя, постепенно нащупывали потерянный ритм, обретали прежнюю уверенность. Катамаран, с тихим, обнадеживающим скрипом, словно просыпаясь от тяжелого сна, медленно и величаво начал разворачиваться, подставляя свой белый, уже расправленный парус – набирающему силу дыханию Атлантики.

Когда первые уверенные порывы наполнили парус, и судно дрогнуло, а затем плавно, неотвратимо сдвинулось с мертвой точки, Бьорн остался один на носу, вглядываясь в наступающее утро. Он достал из внутреннего кармана своего спасательного жилета потрепанную, заламинированную фотографию. На ней Тур Хейердал, молодой, с обветренным лицом и ясными глазами, стоял на палубе «Кон-Тики», залитый солнцем, и смотрел куда-то вперед, за горизонт, в свое будущее.