Катамаран

Бьорн, сидевший на корме спиной ко всем и смотрящий на неподвижный, как расплавленное олово, горизонт, наблюдал за его занятием искоса. Вид сосредоточенного лица русского, погруженного в наследие его великого деда, вызывал в норвежце знакомую, едкую смесь раздражения и чего-то похожего на ревность. Это было похоже на то, как если бы чужой человек с упоением листал твой старый семейный альбом, делая вид, что знает и понимает в нём всё до мелочей. Бьорн отвернулся, глядя на воду, пытаясь найти в её гнетущем спокойствии хоть какой-то ответ, и вдруг его отбросило в прошлое, в прохладные, полутемные, наполненные эхом шагов залы музея «Кон-Тики» в Осло.

..Он – мальчик лет десяти, с восторгом и робостью прижимается лбом к холодному, идеально чистому стеклу витрины, за которым стоит тот самый плот. Бальсовые бревна, темные от времени и воды, казались ему тогда стволами сказочных деревьев. Парус, прожженный солнцем и пропахший ветрами, бамбуковая хижина, похожая на шалаш Робинзона – все это было настоящее, дышащее морем, солью и приключением, пахнущее так, как не пахнет ни одна книга. За его спиной шепчутся какие-то дамы, и он улавливает обрывок фразы: «Смотри, внук самого Хейердала! Наверное, тоже великим путешественником будет, яблочко от яблоньки..» Он слышит эти слова и чувствует не гордость, а тяжелый, невидимый груз, давящий на плечи, груз, который с годами только становился тяжелее. Ему казалось, что улыбающееся, решительное лицо деда с огромной фотографии на стене смотрит прямо на него с немым и очень строгим вопросом: «А ты-то что сможешь?»

Потом был обеденный стол дома, пахнущий полированной древесиной и жареным мясом. Его отец, прагматичный и успешный бизнесмен, откладывает газету с биржевыми сводками. «Тур был великим мечтателем, Бьорн, – говорит он, точно отмеряя слова, будто взвешивая их на невидимых весах. – Он открыл миру глаза на многие вещи. Но одними мечтами сыт не будешь. Они не платят по счетам. Хватит жить в тени этого плота. Мир изменился. Пора становиться собой, а не тенью знаменитого предка».

«Становиться собой.. – мысленно усмехнулся Бьорн, глядя на свои сильные, но сейчас такие беспомощные руки. – А кто я, в конце концов? Внук? Ученый? Или просто заложник знаменитой фамилии, который вечно будет пытаться доказать всему миру и самому себе, что он чего-то стоит сам по себе, без этой вечной приставки ”внук“?»

— Нашёл что-то интересное в тех пыльных архивах, Кэп? – не выдержав, бросил он через плечо, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. – Или просто любуешься на героев, которым не нужно было разбираться в паутине взаимных подозрений?

Александр вздрогнул, оторвавшись от экрана, и медленно повернулся. Он видел напряжение в спине норвежца и понимал, откуда растут корни этой колкости.

— Просто сравниваю, Бьорн, – ответил он спокойно, намеренно избегая ответной резкости. – У них были бревна, веревки и небо над головой. А у нас – композитные материалы, спутниковая связь и эта чертова кабина-батискаф. А проблемы, если вдуматься, те же – стихия, внутренние сомнения и необходимость доверять друг другу, даже когда кажется, что все кругом идиоты или предатели.

— Доверять? – Бьорн язвительно хмыкнул, наконец, поворачиваясь к нему. Его лицо было непроницаемым. – После всего, что случилось? Очень вовремя ты вспомнил про доверие. Мой дед доверял океану, он уважал его мощь, но всегда, слышишь, всегда был готов к худшему. И к подлости людской, кстати, тоже. Он никогда не был сентиментальным романтиком, каким его пытаются представить.

— А кто здесь говорит о сентиментальности? – так же спокойно парировал Александр, откладывая планшет. – Я говорю о фактах и логике. Твой дед, если уж на то пошло, взял в команду «Кон-Тики» людей, которых едва знал, и прошел с ними пол океана. Потому что верил в общую идею сильнее, чем в возможные риски. Мы, выходит, в какой-то мере невольно повторили его опыт. Только наш ультрасовременный «Кон-Тики Второй» оказался с душком и, возможно ещё каким-то сюрпризом в будущем.

— Пожалуйста, не сравнивай этот карнавальный суперплот – нашу плавучую дискотеку, с «Кон-Тики», – резко, почти с ненавистью, парировал Бьорн, вставая во весь свой немалый рост. Его раздражала эта легкость, с какой русский оперировал наследием его семьи, его крови. – Они шли на смерть, в прямом смысле, ради науки, ради доказательства своей правоты. А мы.. мы играем в исследователей, устроили себе круиз с трупом в качестве незваного попутчика и контрабандой в трюме, и ты мне сейчас рассказываешь пафосные речи про доверие и общие идеи. Выглядит это, знаешь ли, довольно комично.

— А разве мы не ради науки здесь? – в разговор неожиданно вступила Таня, выходя из тени рубки. Её лицо было серьезно и неподвижно, а голос тих, но от этого еще более слышен в звенящей тишине, повисшей после эмоционального взрыва Бьорна. – Разве не ты, Бьорн, дневал и ночевал у своих гидроакустических зондов, требуя идеальной калибровки? Разве не ты с пеной у рта доказывал нам всем ещё на Кипре, что лично зафиксировать волну-убийцу – это значит перевернуть все современные представления об океанологии? Или твоя драгоценная наука кончается ровно там, где начинаются бытовые склоки и подозрения, словно в дешевом телесериале?

Бьорн замер, сраженный её прямотой. Он привык, что Таня держится в тени, предпочитая наблюдать, и её внезапная, точная и беспощадная атака застала его врасплох. Он даже отступил на шаг, будто от физического толчка.

— Моя наука, – начал он, запинаясь, – требует ясной головы и чистоты эксперимента. А у нас тут, прости, какой-то бесконечный детектив с продолжением, где каждый может оказаться злодеем с камнем за пазухой. Не самое подходящее окружение для серьезных открытий.

— Эксперимент продолжается, Бьорн, – твердо, глядя на него прямо, сказал Александр. – И этот детектив, хотим мы того или нет, стал его неотъемлемой частью. Не самой приятной, я с тобой полностью согласен. Но отступать сейчас – значит похоронить все, ради чего мы затеяли эту экспедицию. И признать, что эти.. кто бы там ни стоял за всем этим, оказался сильнее. Сильнее нас, сильнее нашей науки, сильнее памяти о твоем деде и его деле.

Он посмотрел Бьорну прямо в глаза. Вызов был брошен. Но это был не вызов соперника, а, скорее, вызов соратнику, заблудившемуся в лабиринте собственных сомнений и амбиций.

* * *