Верой и Правдой

Глава 35

Аптекарский огород в Петербурге, заложенный ещё в первые годы основания города по указу Петра для разведения лекарственных трав, зимой представлял собой унылое, но не лишённое странного очарования зрелище. Грядки укрыты соломой, дорожки между ними чисто выметены. Главным же местом притяжения была большая, застеклённая оранжерея на кирпичном фундаменте, где в дубовых кадках и глиняных горшках зеленили, вопреки морозам, лавровые деревья, кусты розмарина и другие южные растения, жизненно необходимые для царской аптеки и удовлетворения любопытства учёных мужей.

Именно сюда, как узнал Денис от Пашки, по четвергам собиралась любопытная публика послушать лекции приезжих и местных естествоиспытателей. И сегодня, как сообщалось на приколотой к воротам огорода афише, «господин Роберт Фламанд, член Королевского общества наук, представит размышления о естественной магии и симпатической связи вещей в природе». Риск был безумным: появляться на публике, где его могли узнать подручные англичанина. Но риск был оправдан: это единственный шанс увидеть врага еще раз вблизи, на относительно нейтральной территории, попытаться понять его мотивы не через бумаги, а через живое слово.

Денис переоделся в неброское платье – поношенный серый кафтан мелкого чиновника, надвинул на глаза скромную треуголку и, смешавшись с толпой, прошёл в оранжерею. Воздух внутри был влажным, тёплым и тяжёлым от запаха сырой земли, глины и незнакомых пряных ароматов. В центре, на простом деревянном возвышении, стоял лекционный стол, за которым уже суетился Фламанд, раскладывая какие-то приборы: медный глобус, несколько склянок, магнит в виде подковы. Денис осторожно вглядывался в его черты. Англичанин не изменился, был всё таким же сухощавым, с острым, интеллигентным лицом, большим лбом и внимательными, слегка близорукими глазами за стёклами очков в серебряной оправе. Его одежда – тёмно-зелёный камзол без излишних украшений – вид учёного, а не придворного щёголя.

Публика собралась пёстрая: несколько студентов из Академии наук, ещё не открытой официально, но уже существовавшей в виде кружков, пару офицеров в скромных мундирах, любопытные аптекари, несколько дам под густыми вуалями и десяток ничем не примечательных горожан, привлечённых бесплатным событием. Денис пристроился у задней колонны, в тени раскидистого фигового дерева.

В назначенное время Фламанд откашлялся и начал говорить. Его русский язык был по-прежнему безупречен, с лёгким, певучим акцентом.

— Милостивые государи и государыни! – начал он, и его тихий голос, благодаря отличной акустике оранжереи, был слышен каждому. – Мы собрались здесь, чтобы обсудить не колдовство и не ворожбу, но великую и таинственную силу взаимного притяжения и отталкивания, кою древние называли «симпатией» и «антипатией», а нынешние философы начинают изучать как естественное свойство материи.

Он взял в руки магнит и железные опилки, продемонстрировав невидимую силу. Потом зажёг спиртовку и нагрел медный шар, соединённый тонкой трубкой с колбой, окрашенной водой, показывая, как расширяющийся воздух вытесняет жидкость.

— Видите ли, – продолжал Фламанд, расхаживая перед столом, – мир устроен не как набор разрозненных предметов, а как великая сеть, где всё связано со всем. Растение тянется к солнцу – это симпатия. Ржавчина пожирает железо – это антипатия. И подобные связи существуют не только между предметами, но и между идеями, между людьми, между народами. Понимание этих связей и есть высшая цель истинной натурфилософии, которую некоторые по невежеству именуют алхимией.

Он говорил увлекательно, с искренним, почти фанатичным блеском в глазах. Это был не шарлатан, а убеждённый последователь своей идеи. Он рассказывал о влиянии планет на рост металлов в земных недрах, о «мировой душе», пронизывающей всё сущее, о попытках древних египтян и арабских мудрецов постичь эти законы.

— Возьмём, к примеру, золото, – говорил Фламанд, беря в руки небольшой, тусклый слиток. – Оно не просто металл. Это сгусток солнечного света, материализованная гармония. Его стремление к чистоте, его нежелание соединяться с низшими металлами – это не химическое свойство, это.. нравственный выбор материи. И потому тот, кто стремится создать золото искусственно, стремится не к богатству, а к постижению той самой божественной гармонии, что управляет миром.

Денис слушал, и его охватывало странное чувство. С одной стороны, он слышал умного, образованного человека, говорящего о вещах, далёких от придворных интриг. С другой – каждое слово об «упорядочивании материи», о «высшей гармонии» ложилось на уже известную ему картину заговора, обретая зловещий двойной смысл. «Нравственный выбор материи» – это ли не оправдание для устранения «нечистого», «низшего» элемента, которым заговорщики, наверное, считали самого Петра и его новую Россию?

Лекция длилась около часа. По окончании часть публики окружила лектора, задавая вопросы. Денис же, дождавшись, когда толпа начнёт редеть, вышел в зимний садик, примыкавший к оранжерее, – аллею, обсаженную подстриженными тисами, сейчас припорошенными снегом. Он надеялся, что Фламанд, возможно, выйдет подышать воздухом. Расчёт оказался верным. Через несколько минут из двери оранжереи показалась одинокая фигура в длинном плаще. Англичанин, не надевая шляпы, медленно шёл по аллее прямо к нему.

Денис не стал прятаться. Он стоял, прислонившись к стволу старой липы, и смотрел на приближающегося учёного. Фламанд, заметив его, не выразил ни малейшего удивления. Он подошёл и остановился в двух шагах.

— Мичман Калмыков, – произнёс он тихо, без всякого смятения в голосе. – Или, прошу прощения, просто обыватель? Я слышал, вы были разжалованы в чине. А теперь, кажется, и вовсе вне закона.

Его тон был не враждебным, а скорее заинтересованным, как если бы он рассматривал редкий минерал.

— Что ж, вы помните меня, – констатировал Денис.

— Разумеется. Человек, которому я доверил когда-то «Девять глаз Ибиса», с кем имел такие доверительные беседы в Архангельске.. не мог остаться для меня безликим. Вы были вполне удачным проводником. Инертный, но проводящий материал. Как медь.

— Я был вашей наивной пешкой.