Верой и Правдой

Глава 33

Вечером того дня, когда Дуняша говорила с капитаном Артамоновым, Денис стоял на углу Четвёртой линии и Среднего проспекта. Он купил у старьёвщика самый дешёвый фонарь с сальной свечой внутри – стекло было мутным, деревянный каркас покосившимся. В восемь часов, как и было приказано, он зажёг огонёк и поднял фонарь, будто сигнализируя извозчику. Васильевский остров погружался в зимние сумерки, редкие прохожие спешили по домам, не обращая на него внимания. Через несколько минут к нему подошли двое: один в простом армейском кафтане без знаков различия, другой – в тёмном гражданском плаще, с лицом, скрытым высоко поднятым воротником.

— От Марфы, – тихо сказал человек в кафтане. – Идём.

Они повели его не к дому капитана Артамонова, а в обратную сторону, к Неве. У спуска к льду стояли закрытые сани без герба, запряжённые парой добротных лошадей. Дениса втолкнули внутрь, и сани тронулись. Внутри было темно и холодно. Он попытался запомнить путь – скрип полозьев по льду, потом подъём на берег, повороты, но вскоре сбился. Город за окном был лишь чередой тусклых огней в стёклах, заиндевевших от дыхания. Сани остановились у высокого забора, за которым угадывались тёмные силуэты деревьев. Это была не Адмиралтейская часть и не Литейная. Когда Дениса вывели, он узнал место: тыльная ограда Летнего сада со стороны Лебяжьей канавки. Капитан Артамонов вёл его не к себе, а к месту куда более важному.

Калитка в заборе была приоткрыта. Человек в плаще остался с санями, а солдат провёл Дениса по узкой, расчищенной от снега тропинке вглубь сада. Зимой Летний сад представлял собой странное, призрачное зрелище. Беломраморные статуи, привезённые из Италии, – античные боги и герои – были укрыты от мороза деревянными колпаками, похожими на гигантские, вертикально установленные гробы. Фонтаны молчали, их чаши занесены снегом. Аллеи деревьев, подстриженных по последней французской моде, вздымали в небо голые и чёрные ветви. Только вечнозелёные пихты да ели, высаженные для «зимнего убранства», темнели зелёными пятнами в белизне. Было тихо, пустынно и не по-петербургски чисто. Сад охранялся и содержался в порядке даже зимой – личная прихоть государя.

— Стой здесь, – приказал солдат, указывая на небольшую, круглую площадку у Грота. – Жди.

И он растворился в тени аллеи. Денис остался один. Он стоял, прислушиваясь к тишине, прерываемой лишь далёким лаем собак где-то за Мойкой, и чувствовал, как мороз пробирается сквозь его поношенный кафтан. Он не знал, кто придёт: капитан Артамонов, его начальник, или.. Ждать пришлось недолго.

Из-за поворота главной аллеи показались две фигуры. Одна – рослая, в офицерской шинели, это был Артамонов. Другой.. Денис узнал его по походке, по общему абрису могучей фигуры в длинном, отороченном соболем бархатном кафтане, даже не видя лица, скрытого тенью от капюшона. Сердце у него упало и замерло. Это был не просто высокий чин. Это был сам светлейший князь Александр Данилович Меншиков.

Они подошли. Капитан Артамонов остался в почтительной тени, а Меншиков встал перед Денисом, откинул капюшон. Его лицо, освещённое тусклым светом, отражённым от снега, казалось вырезанным из жёлтого воска – умное, надменное, с пронзительными глазами и тонкими, плотно сжатыми губами. Он не протянул руку для поцелуя, даже кивка не сделал. Он оглядел Дениса с головы до ног, как осматривают купленную, но разочаровавшую лошадь.

— Ну, калмык, – произнёс он тихим, ровным голосом, в котором не было ни гнева, ни одобрения. – Выказал прыть. До меня через каких-то солдатских баб докопался. Рассказывай, что накопал. И только суть. Я мёрзнуть не намерен.

Денис, собравшись с духом, начал свой доклад. Он говорил чётко, без эмоций, как на построении: о Фламанде, потом напомнил о браслете, о Вешнякове и грузе с птицей, о «Даре Феникса», о князе Голицыне как главе заговора. Он упомянул расшифровки, бумаги из архангельской конторы, все свои вещественные доказательства. Меншиков слушал, не перебивая, устремив взгляд куда-то за спину Дениса. Когда тот закончил, наступила тяжёлая пауза.

— Доказательства при тебе? – наконец спросил светлейший.

— Часть – при мне. Основные бумаги – в надёжном месте.

— Где?

— Прошу прощения, ваша светлость, но это моя единственная гарантия, – твёрдо ответил Денис.

Уголок рта Меншикова дёрнулся – что-то вроде усмешки.

— Обуян гордыней. Хорошо. Допустим, я верю тебе на слово. Картина вырисовывается.. неприглядная. Князь Алексей Дмитриевич Голицын. Столбовой русский аристократ. Мой.. знакомый. – Он произнёс последнее слово с лёгким, едва уловимым оттенком презрения. – Подозревать его в цареубийстве.. это даже не скандал. Это землетрясение. Это удар по самым основам. Доказательства твои – это бумажки и слова. Его слово против твоего. Кто поверит калмыку-перебежчику, а не потомку Гедиминовичей?

— Есть свидетель, – возразил Денис. – Приказчик Степан, который оформлял грузы. Он жив, мы знаем, где его найти.

— Свидетель, которого можно объявить подкупленным или сумасшедшим, – отрезал Меншиков. – Нет. Для такого врага нужна не просто улика. Нужна улика с поличным. Явная, неоспоримая, перед лицом всего двора. Пойманная на месте.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. В саду было так тихо, что слышно было, как с соседней ели с шелестом осыпалась шапка снега.

— Ты хочешь, чтобы я пошёл к государю с твоими бумажками? – продолжил Меншиков. – Государь спросит первым делом: «А где доказательства?» Хитрый Голицын почует неладное, уничтожит следы, заменит кубок на безобидный, а своего англичанина сплавит за границу. Останешься ты – с твоими бумажками и с обвинением на князя, которого государь, быть может, и недолюбливает, но которого держит рядом как противовес нам, «выскочкам». И чем кончится? Кончится твоей головой на колу за клевету на вельможу. И моим.. неудовольствием.

Он говорил холодно, цинично, выкладывая голую политическую механику. Денис понимал, что он прав. Его правда была беспомощна против инерции власти, против сложной игры сил при дворе.

— Так что же прикажете, ваша светлость? – спросил он, уже зная ответ.