Верой и Правдой

Глава 32

Это утро в слободе на Васильевском острове началось не с отдалённого боя барабанов или караульных выкликов, а с тяжкого, повседневного гула. С первыми проблесками света сквозь сплошную пелену облаков женщины брали коромысла и тянулись к прорубям на Неве. Рынок у Адмиралтейства, «Адмиралтейский круг», как его звали в народе, уже к шести часам наполнялся гулом голосов, скрипом полозьев и запахами – сырой рыбы, дешёвого хлебного кваса, дыма из жаровен с сайками и жареным горохом.

Дуняша, укутав Алёшу в дважды перешитый овчинный тулупчик, вышла вместе с Фёклой, хозяйкой. На ней была простая понёва и телогрея, голова повязана тёмным платком – одежда любой бедной горожанки. Фёкла, дородная и говорливая, несла огромный узел с бельём для стирки.

— Вон, глянь-ка, – толкнула она Дуняшу локтем, указывая на группу женщин возле большого деревянного корыта у проруби. – Это они, преображенские. Жёны да няньки. Моя Марфа – вон та, что костлявая, в синем платке.

Старуха Марфа, действительно, выделялась среди других. Сухая, с лицом, испещрённым морщинами, как старый пергамент, она стирала белье с каким-то яростным, методичным усердием, будто выбивая из холстины не грязь, а все жизненные обиды. Фёкла, как ни в чём не бывало, подошла к соседнему корыту, начала развязывать свой узел.

— Здорово, Марфушка! Небось, спина уже ноет? А у меня вот помощница новая, Аграфена, – кивнула она на Дуняшу. – Из-под Новгорода, с малым. Муж на заработки, а она со мной – ребёнка кормить надо.

Марфа подняла на Дуняшу колючий, изучающий взгляд. Взгляд человека, привыкшего оценивать людей с первого раза: свой – чужой, честный – лихой.

— Малого-то не больно на морозе держи, – отрывисто бросила она, продолжая тереть бельё о ребристую стиральную доску.

— Ничего, закутала, – тихо ответила Дуняша, слегка покачивая Алёшу. – Да и дома одной тошно. Лучше уж с людьми.

Она не стала навязываться, а принялась помогать Фёкле, спокойно и ловко орудуя вёдрами и холодной, леденящей руки водой. Разговор завязался сам собой – о ценах на овёс, который вздорожал, о новой партии рекрутов, что плохо обуты, о слухе, будто в Кронштадте готовят к спуску новый корабль, «Ингерманланд». Дуняша почти не вступала в беседу, лишь кивала, но её внимательность, спокойные движения и забота о ребёнке, видимо, произвели на Марфу впечатление. Та стала поглядывать на неё менее сурово.

Через час, когда основная работа была сделана и женщины, отогревая окоченевшие пальцы над жаровней с углями, купили по чашке горячего сбитня, разговор невольно перешёл на жизнь «у господ».

— А у тебя, Марфа, как? – спросила Фёкла. – Капитан-то твой, Артамонов, небось, на учениях аль в приказе день-деньской?

— На учениях.. – буркнула Марфа. – У них теперь не учения, а сплошная суета. Приёмы, визиты. К нему вчера, слышь, сам генерал-полицмейстер Девиер заглядывал. О чём говорили – не знаю, за дверью. Только капитан после того хмурый ходит, будто похороны предстоят, не приём.

Сердце Дуняши ёкнуло. Девиер – правая рука Меншикова в полицейских делах. Если он посещал капитана Преображенского полка, имеющего и тайную част службы, значит, дело пахло чем-то очень серьёзным, возможно, связанным с охраной предстоящей церемонии.

— Может, к празднику готовятся? – осторожно вставила Дуняша, поправляя платок на Алёше. – Слышала, в Кунсткамере скоро большое открытие, сам государь будет.

Марфа метнула на неё быстрый взгляд.

— Будет, – коротко подтвердила она. – Только праздник этот.. не добрый он, мне сдается. Уж больно много чужеземцев вокруг того дела вертится. И наш-то капитан приставлен к одному из них – к князю Голицыну, что из Москвы приехал. Охрану ему, вроде, обеспечивать.

— Князю? – сделала удивлённое лицо Дуняша. – Да зачем ему, такому важному, охрана от армейского капитана?

— А чтоб свои же не подсидели, – мрачно пояснила Марфа. – Там, наверху, свои драки. Только дерутся не кулаками, а похуже. А я вот того англичанина, что при князе приехал, видела. В очках, лицо бледное, руки тонкие. Носит с собой какой-то ящичек, не расстаётся. Как шпынь какой. И смотрит на людей.. будто они не люди, а букашки. Толкнул меня, старую, на улице, даже не извинился. Сквозь меня прошёл, будто через пустое место. Беспутный.

В голосе Марфы звучала не просто обида, а глубокая, вековая неприязнь ко всему чужому, наносному, не укоренённому в родной почве. Эту неприязнь Дуняша понимала лучше, чем кто-либо. Она сама чувствовала себя чужой в этом городе, построенном на костях.

— Страшно, – тихо сказала Дуняша, глядя прямо на Марфу. – Когда такие люди у власти. У них и души-то, поди, нет, одна расчётливость. Мне за сына страшно. В каком мире ему жить-то придётся? Среди таких?

Эти слова, сказанные просто, от сердца, попали точно в цель. Марфа перестала пить сбитень, её суровое лицо дрогнуло. Она долго смотрела на Алёшу, на его беззащитное, спящее личико.

— У меня сына на войне со шведами убили, – неожиданно, отрывисто выдавила она. – Внуков нет. Капитан мой – он как сын теперь. Честный он. Не берёт, где не положено. За это его и не любят. И теперь втянули в эту канитель.. Чую я, дело тут нечисто.

Наступила пауза. Фёкла, понимая, что разговор зашёл в опасные дебри, засуетилась, собирая мокрое бельё в узел. Дуняша же, сделав глубокий вдох, решилась на отчаянный шаг.

— Марфа Васильевна, – сказала она, опустив голос так, что слышно было только старухе. – Я неспроста. Я знаю про то, что нечисто. Я.. мы с мужем знаем. Мы из Архангельска. Мы видели, как грузы для этого князя шли. И знаем, что в них. Не подарки, а гибель. Для государя.

Марфа замерла. Её глаза, маленькие и острые, как у птицы, впились в Дуняшу.

— Ты кто такая? – прошептала она.

— Такая же, как ты. Мать. Которая хочет, чтобы её ребёнок жил. И чтобы государь жил. Они хотят его отравить. На том самом празднике. А ваш капитан, честный человек, будет невольно тому способствовать, охраняя убийцу.

— Докажи, – коротко бросила Марфа, но в её голосе уже не было недоверия, был холодный, сосредоточенный интерес.