Верой и Правдой

Глава 17

Следующие сутки тянулись целую вечность. День угас, поглощенный густой, почти осязаемой тьмой, что накатывалась с Белого моря. Холодный дождь, начавшийся под вечер косой, колючей изморосью, к полуночи превратился в нудную, пронизывающую до самых костей морось. Она не лилась, а висела в воздухе мельчайшей ледяной пылью, просачивалась сквозь самую плотную одежду, забивалась в складки, заставляла ёжиться и стучать зубами. Архангельск, город дерева и камня, утонул в этой промозглой, беззвучной мгле. Лишь редкие, мутные огоньки в окнах зажиточных домов да тусклые, закопченные фонари у солидных портовых складов Еремеева и компании дрожали в сырой тьме, отражаясь в лужах и на мокрых, скользких булыжниках мостовой. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом гниющей древесины, мокрой шерсти, морской соли и дыма от сырых дров.

Денис Калмыков стоял, вжавшись в темноту, под низким навесом заброшенной бондарной мастерской на самом дальнем, неосвещенном конце Торгового причала. Место было глухое: позади чернела стена амбара для пеньки, справа – обрывок к неводу, слева – открытая, хлябкая тьма реки. Его сюда вызвала тайная записка, переданная через Пашку мальчишкой-разносчиком. Листок был чист, без подписи, с одним лишь временем и этим местом, но почерк, угловатый и четкий, Денис отлично запомнил ещё неделю назад по записям в бумагах на столе в каюте британского фрегата. После леденящего разговора с Фламандом, после его откровенных угроз в адрес Дуняши каждая шевельнувшаяся тень, каждый шорох за спиной отдавался в сознании набатом. Он стоял неподвижно, но все его существо было напряжено, как струна. Правая рука под тяжелым плащом сжимала рукоять морского кортика – короткого, жестокого оружия для абордажа. Левую он держал свободной, готовой к движению. Сердце билось тяжело и гулко, отбивая в висках мерную, тревожную дробь.

Из завесы дождя, бесшумно, без всплеска в лужах, выплыла фигура в длинном, темном, почти черном плаще из добротного сукна, с глубоко надвинутым капюшоном, скрывавшим лицо. Денис инстинктивно отшатнулся вглубь навеса, к груде полусгнивших клепок.

— Успокойте свой пульс, мичман, – раздался в тишине знакомый, холодный, отточенный голос с легким акцентом, смягчавшим согласные. – Если бы намерением моих людей было причинить вам вред, вы бы услышали разве что свист клинка, разрезающего воздух. И то – в последнее мгновение. Я пригласил вас сюда для продолжения разговора, который вы затеяли, весьма неосмотрительно явившись ко мне на судно.

Роберт ван Дейк откинул капюшон. Его худое, аскетичное лицо, освещенное тусклым, рассеянным светом, что пробивался сквозь щели в рассохшихся досках навеса, теперь казалось высеченным из старой, пожелтевшей слоновой кости. В руках, в тонких кожаных перчатках, он держал небольшую трость.

— Вы проявили.. неожиданную живучесть и настойчивость, – произнес алхимик, не выражая ни удивления встречей, ни иной человеческой эмоции. – И, судя по тому, что вы дышите передо мной, а не плаваете в ледяной воде Двины с камнем на шее, ваш визит ко мне пока не стал для вас фатальным. Это уже диагностический признак. Признак избранности или невероятного везения.

— У вас появились ответы на мои вопросы? – отрезал Денис, не сдвигаясь с места. Голос его прозвучал хрипло, он сделал усилие, чтобы выровнять дыхание. – Говорите. Что это за браслет? И почему вы, как дьявол-искуситель, подсунули его тогда именно мне?

— Прямолинейно. По-солдатски. Без изысков. – Уголки бескровных губ Фламанда дрогнули в подобии улыбки. – Но, мичман Калмыков, за некоторыми простыми вопросами скрываются бездны, в которых тонули целые цивилизации. Вы спрашиваете о вещице из серебра и камня. А чтобы ответить, мне придется поведать вам историю. Историю, уходящую корнями во тьму времен, за пределы Трои и Вавилона. Хватит ли у вас не только смелости, но и.. кругозора, чтобы её оить?

— После застенка Тайной канцелярии, после дыбы и кнута, – мрачно, сквозь зубы произнес Денис, – любые истории, даже о чертях и ангелах, кажутся детской потехой.

— О, это и есть история о духах и ангелах, – тихо согласился Фламанд, и его глаза в полумраке вспыхнули холодным, отраженным светом, как у ночного хищника. – Самая древняя и, как ни парадоксально, самая правдивая из всех. Сказание о Силе, что старше пирамид Хеопса, и о цене, которую платят за близость к ней слепцы и профаны.

Он сделал театральную паузу, повернув голову в сторону рейда, где во тьме и дожде скрывался грозный силуэт «Сайрена». Его профиль, острый и четкий, напоминал изображение на старинной монете.

— Перенеситесь мыслью, мичман, в знойную долину, где великий Нил, подобно живой, пульсирующей артерии, питает иссушенное, песчаное тело Ливийской пустыни. Ощутите тяжелый, пряный воздух Мемфиса, города из белого известняка, где в сумрачной прохладе дворцовых покоев томится фараон, носящий имя Небкаура. У него есть всё, что может пожелать смертный: абсолютная власть над миллионами подданных, горы золота и ладана, покоренные народы. Но нет покоя. Ночные тени, невидимые простому глазу, пожирают его душу изнутри. Отчаяние гонит его к старцу, чья слава живет в народных сказаниях. Мастер Аменхотеп. Его руки творят чудеса в серебре и электруме, а душа, как говорят, знает тайные тропы, ведущие в чертоги богов. «Сотвори мне украшение, – велит ему владыка, – да будет оно не просто безделицей, но вместилищем космической гармонии. Вложи в него всю мудрость земли и неба, все умиротворение водной глади и вечность звезд».

Фламанд говорил тихо, размеренно, без жестов. Его слова, казалось, не рождались в сыром, холодном воздухе Архангельска, а возникали прямо в сознании, проступая, как изображение на заговоренном полотне. Дождь монотонно стучал по дранке крыши, а голос.. словно вёл Дениса сквозь тысячелетия.