Верой и Правдой

Глава 13

Ночь на Архангельск опустилась тяжелая, безлунная, налившаяся до краев сырой, соленой темнотой. Город, всегда шумный, казалось, наконец, устал и провалился в сон, нарушаемый лишь редкими окриками ночных сторожей да отдаленным скрипом флюгеров на церквях. В избушке на окраине слободки царила глубокая, умиротворяющая тишина. Её нарушало лишь редкое, ленивое потрескивание догорающих в печи углей да монотонный, гипнотический стук капель с карниза – подтаявшего за день снега. Воздух был теплым, спертым, пропахшим дымом, сушеными травами и запахом свежего хлеба, испеченного Дуняшей на завтра.

Денис лежал на своей жесткой койке, укрытый старым овчинным тулупом, но сон по-прежнему бежал от него, как предатель. Калмыков лежал на спине, уставившись в непроглядную черноту под потолком, и в ушах у него всё ещё звучал тихий, ровный, бесконечно уверенный голос Дуняши, рассказывавший о письмах с важными сургучными печатями. И голос Пашки, рассказывающего о страшной участи монаха Варлаама. Каждое слово ложилось в его сознании тяжёлым, холодным камнем, словно выкладывая мрачную мозаику заговора.

Напротив, на широких полатях у печи, спала она. Завернувшись в свой поношенный, но безупречно чистый шерстяной платок, Дуняша лежала на боку, лицом к огню. Рыжие, густые пряди волос, непослушные и живые, выбились из-под ткани и, освещенные слабым, алым отсветом тлеющих углей, казались не просто волосами, а расплавленной медью или самой сущностью теплого, домашнего очага. Денис смотрел на этот силуэт, на линию плеча, угадываемую в полумраке, и чувствовал, как в его душе, ещё недавно выжженной дотла страхом и болью, поднимается странная, смятенная буря. Леденящий, животный страх за её безопасность – страх, заставлявший сжиматься все внутренности, – смешивался с новой, растущей, почти болезненной нежностью. Суровое чувство долга перед царем, перед данным словом, сцеплялось в смертельной схватке с внезапным, острым, почти детским желанием просто забыть всё! Забыть о заговорах, об алхимиках, о Петре и его империи. Остаться здесь, в этой убогой, пропахшей рыбой и дымом хижине, слушать этот стук капель, чувствовать это тепло и дышать одним воздухом с этим спящим и дорогим для него существом. Быть просто человеком, а не орудием, пешкой или тайным агентом.

Он повернулся на бок, и старая, не до конца зажившая рана на спине, след дыбы, отозвалась глухой, знакомой болью, словно напоминая о цене, которую он уже заплатил за свою «простую» жизнь. Он стиснул зубы, заставляя мысль работать сквозь туман усталости и эмоций. Письма из Москвы и Петербурга. С казенными печатями. Вывод был неумолим: у Фламанда есть не только свои информаторы в России. У него был могущественный покровитель. Или покровители. Кто? Один из старых боярских родов, с ненавистью взиравших на петровские «новшества», на топор, рубящий бороды и традиции? Кто-то из придворных, чье влияние пошатнулось при новом порядке? Или, что страшнее, кто-то из самих «птенцов гнезда Петрова», одержимый жаждой власти или обиженный милостью государя? Мысли путались, уставший, изможденный постоянным напряжением мозг отказывался выстраивать логические цепочки, предлагая лишь смутные, пугающие образы.

Вдруг в тишине раздался легкий, едва слышный шорох соломы в тюфяке. Денис замер. Он увидел, как темный силуэт на лавке медленно поднялся. Дуняша, накинув на плечи большую клетчатую шаль, бесшумно, как тень, перешла комнату и села на краешек его койки. Он почувствовал легкое давление её тела, исходящее от неё тепло. Слабый, знакомый запах дыма и полыни.

— Не спится? – спросила она тихо, почти шепотом.

Нет, – честно признался он, и его собственный голос прозвучал в темноте хрипло и устало.

Они помолчали. За стеной где-то проскрипела телега, далеко, на рейде, прокричала чайка.

— Я все думаю о том, что Пашка сказывал, о том монахе, – произнесла она после долгой паузы. Её голос был задумчивым, печальным. – Об отце Варлааме. Жалко его душу грешную. Никому зла не делал, тихий был. Книжки свои, старые, пыльные, больше всего на свете любил. Говорил, в них вся премудрость божья записана, да не всякому открывается. И вот.. открылась кому-то такая премудрость, что жить ему не дали.

— В этой игре, которую они затеяли, невинных не бывает, – мрачно, сквозь зубы, ответил Денис. Он снова повернулся на спину, глядя в потолок. – Ты либо пешка, которую передвигают, либо игрок, который сам фигуры передвигает. Третьего не дано. Варлаам стал пешкой. И её убрали с доски.

— А мы с тобой кто? – спросила она прямо, без обиняков.

Он промолчал, не находя честного ответа. Он хотел сказать «пешки», но слово застряло в горле. Царь назвал его пешкой, которая должна действовать. Но она? Она не была в игре. Он её втянул. Или она сама вошла в эту опасную игру?

— Я сегодня, – продолжила она, словно и не ожидала ответа, – когда в порт с коробом ходила, видела твоего англичанина. Он с того фрегата сошел, по сходням, не торопясь. В длинном черном плаще, до пят, и в такой же черной, не нашей, шляпе с полями. Лицо у него.. как из воска слепленное. Худое, белое, щеки впалые. А глаза.. Глаза смотрели на всех вокруг – на грузчиков, на матросов, на приказчиков – будто на букашек под лупой. Ни гнева, ни любопытства. Пустота. И шел он по причалу такой важный, неторопливый, будто земля под ногами сама ему путь расстилает, и никто слова поперек сказать не смеет. У меня, признаться, мороз по коже прошел. Такого взгляда я отроду не видывала.

Денис сглотнул. Образ Фламанда встал перед его внутренним взором во всей своей холодной, отстраненной, интеллектуальной красе. Он вспомнил те же самые глаза в полутьме оксфордского паба, тот же тонкий, насмешливый изгиб губ. Он всегда чувствовал себя рядом с ним учеником, прилежным, но глупым щенком, которого снисходительно терпят.

— Он и в Англии таким был, – проговорил Денис в темноту. – Всегда на два шага впереди тебя. Всегда знает то, чего ты не знаешь. И смотрит на тебя так, будто уже прочел твои мысли и нашел их смешными.

— А ты его боишься? – снова спросила Дуняша, и в её голосе не было ничего, кроме простого любопытства.

Странный, почти неуместный вопрос. Денис задумался, отгоняя первый, инстинктивный ответ. Боялся ли он Роберта Фламанда? Не как человека с кулаками или кинжалом, а как явление, как воплощение той самой холодной, бездушной силы, что стояла за всем этим?