Верой и Правдой

Глава 10

Зимний Петербург запомнился Денису Калмыкову не парадными залами, а сырыми, промозглыми коридорами Тайной канцелярии, размещавшейся тогда в одном из флигелей Петропавловской крепости. После краткой, но ошеломляющей аудиенции у самого государя, после того как Пётр бросил ему: «Служи, калмык, увидим, чего стоишь», – Денис ожидал быстрой отправки в Архангельск, навстречу опасностям и, возможно, смерти. Вместо этого его препроводили в низкое каменное строение у крепостной стены, где пахло сыростью, плесенью и ещё чем-то неуловимо противным – то ли чернилами, то ли страхом.

— Здесь и будет твоя академия, мичман, – произнёс человек в неброском тёмном кафтане, позже представившийся как Иван Фёдорович Ромодановский – начальник Тайной канцелярии, чьё имя в городе произносили шёпотом. – Государь велел обучить тебя всему, что может пригодиться в деле, на которое тебя посылают. Дело тонкое, долгое. Агенты наши доносят: англичанин Фламанд, что всучил тебе тот браслет, объявился в Лондоне и там что-то готовит. Раньше чем через полгода его в Архангельске не ждут. Так что у нас есть время. Шесть месяцев. За это время ты должен стать не просто офицером, а сыщиком, криптографом и лицедеем в одном лице. Понял?

Денис понял. Он уже знал, что Ромодановский был сыном Фёдора Юрьевича, который руководил Преображенским приказом с 1686 года вплоть до самой смерти. Сын продолжил дело отца. И служил государю верой и правдой.

Следующие полгода стали для Дениса Калмыкова временем, которое он впоследствии называл «адом навыворот» – не физическим, а интеллектуальным и психологическим испытанием, где почти каждое утро начиналось с того, что надо было учиться заново.

Первым делом его определили в так называемый «чёрный кабинет» – тайную комнату при Почтамте, где вскрывали и копировали подозрительную корреспонденцию. Здесь его наставником стал пожилой, вечно сопливый немец по фамилии Книппер, который за двадцать лет службы научился разбирать любые почерки и вскрывать любые печати без следов.

— Главное – не спешка, – учил Книппер, водя тонким перочинным ножом под сургучом иностранного письма. – Спешка оставляет крошки. А каждая крошка – улика. Нагревай лезвие над свечой, ровно столько, чтобы сургуч стал мягким, но не потёк. Отклей, прочти, спиши, а потом запечатай заново – той же печатью, тем же сургучом. Никто и не заметит.

Денис просиживал часами, копируя десятки писем, изучая манеру письма разных людей, запоминая характерные завитки и нажимы. К концу второго месяца он мог безошибочно определить, кто писал письмо – купец или дворянин, мужчина или женщина, англичанин или голландец – по одним лишь особенностям почерка.

Параллельно с этим шли занятия по криптографии. Его учителем стал иеромонах Феофан, учёный грек из Славяно-греко-латинской академии, которого специально выписали в Петербург для обучения тайным письменам. Феофан оказался человеком живым, остроумным, с горящими глазами. Фанатик своего дела.

— Шифры, сын мой, бывают простые и сложные, – вещал он, раскладывая перед Денисом свитки с тарабарскими значками. – Простые – это замена букв на цифры или значки. Их любой дурак разгадает, если перехватит. Сложные – это те, где ключ меняется по правилу, известному только отправителю и получателю. Например, «магический квадрат». Я слышал, ты с ним уже столкнулся. – Он прищурился. – Это штука древняя, идёт от арабов. Цифры в квадрате складываются одинаково по горизонтали, вертикали и диагонали. Но буквы в нём располагаются не просто так, а по особому слову-ключу. Ты должен научиться такие квадраты не только разгадывать, но и самому составлять.

Денис погрузился в мир чисел, таблиц, комбинаций. Он составлял шифры на русском, латыни, немецком, английском. Феофан заставлял его зашифровывать и расшифровывать страницы текста, добиваясь скорости и безошибочности. К концу третьего месяца Денис мог сходу разобрать шифровку средней сложности, а простые «замены» читал как открытый текст.

Но самой тяжёлой оказалась практическая школа сыска под руководством самого Ромодановского. Иван Фёдорович, человек с лицом добродушного провинциального дворянина и глазами удава, брал Дениса с собой на допросы, на наблюдения, на тайные обыски.

— Смотри и запоминай, – говорил он, когда они вдвоём стояли в тёмном углу трактира, наблюдая за подозрительным типом, который, по агентурным сведениям, торговал крадеными документами. – Главное в нашем деле – терпение. Человек может таится день, два, неделю. Но рано или поздно он ошибётся. Или кто-то из его окружения ошибётся. Наша задача – быть рядом в этот момент. Не спугнуть. Не обнаружить себя.

Они следили за тем типом три дня. На четвёртый тот встретился с каким-то офицером, они обменялись свёртками, и Денис с Ромодановским взяли обоих с поличным. Допрос вели тоже по науке – не били, по крайней мере, сначала, а запутывали, подсовывали ложные улики, сталкивали между собой. К исходу второй недели офицер признался в шпионаже в пользу шведов.

— Видишь? – Ромодановский был доволен. – Кнут – это для быдла. С умным человеком надо играть. Дать ему поверить, что его уже предали, что всё известно, что единственный шанс спастись – сознаться. Или пообещать то, чего он хочет – свободу, деньги, прощение. А потом, когда он всё выложит, – Ромодановский усмехнулся, – можно и повесить. Даже лучше. Но обещание есть обещание! Можно же его повесить быстро и без лишних мучений.

Дениса учили также искусству перевоплощения. Для этого его водили по петербургским рынкам, кабакам, притонам, заставляя менять обличья. Он был то матросом, то мелким торговцем, то подмастерьем, то пьяным гулякой. Учился менять походку, говор, манеру держаться. Особенно трудно давалось ему изображать простолюдина – сказывалась офицерская выправка. Но через полгода он уже мог настолько сливаться с толпой, что даже Ромодановский, встретив его в портовом кабаке, не сразу узнал.

Кроме того, его обучали искусству составления психологического портрета. Он должен был, наблюдая за человеком, определить его слабые места: жадность, тщеславие, страх, любовь к женщинам или к вину. Это знание потом использовалось при вербовке или при допросе.