Верой и Правдой

Денис наклонился. Письмо, В углу его на бумаге были изображены странные символы, о которых он слышал от следователя и о которых потом грезил в бреду. Но значки были не похожи ни на буквы кириллицы или латиницы, ни на арабскую вязь. Это были геометрические фигуры: треугольники, точки внутри кругов, кресты с изогнутыми концами, зигзагообразные линии. Они были аккуратно расположены в три строки по три символа. Девять знаков.

Сердце Дениса забилось с такой силой, что боль в груди напомнила о себе. Три строки. Три столбца. Девять символов. Идеальное соответствие.

Царь отошел к окну, снова вглядываясь вдаль, словно в очертаниях будущих зданий искал контуры невидимого противника.

— Меншиков, – произнес он, не оборачиваясь, – по-прежнему лопочет про египетского владетеля и про покровительство. Ложь. Он, как курский воробей, всегда ищет, чем бы блеснуть и как бы свои делишки прикрыть. Но за этой ложью.. за ней может стоять нечто большее, чем просто желание урвать. Английский алхимик.. – Петр произнес эти слова с нескрываемым, ледяным презрением. – Шарлатаны. Фокусники. Но иногда за фокусами скрывается не дым, а настоящий огонь. И на сей раз, похоже, они решили погреться у нашего очага, да так, чтобы сам очаг погасить.

Царь резко обернулся, и его взгляд, холодный и неумолимый, снова впился в Дениса.

— Скажи ещё раз мне. Как на духу! Не думаешь ли, что за всем стоит сын мой, Алексей Петрович? – Пётр передернул плечами и добавил столь забористое ругательство, что у Калмыкова перехватило дыхание.

Петр Алексеевич знал цену крепкому слову. Самый длинный, воистину эпический матерный русский перебор не зря называется "Большим Петровским загибом". Все знали, что когда государь гневается, то может выдать такую тираду.

— Нет, государь. – Оправившись от услышанного, ответил Денис. – В отношении цесаревича нет никаких оснований..

— Ладно, забудь. Вот твое задание, мичман Калмыков. Когда велю, выедешь обратно в Архангельск. Вернешься на свою службу. Будешь ходить на боте, делать все, как делал. Но твоя настоящая служба, служба передо мной и Россией. Ты выяснишь всё, что только возможно, об этом Фламанде. По моим сведениям он прибудет в Архангельск с торговым судном. Будь внимателен. Разузнай всё аккуратно. С кем он знается из наших чинов? Чего ищет в моих северных владениях? Какой груз сопровождает? И главное, – Пётр сделал ударение на последних словах, – кто ему помогает здесь, на русской земле? Браслет тебе подбросили не просто так. Похоже, он знал, что ты передашь его именно ко двору, Меншикову. Кто-то здесь, в Петербурге или там, у вас в порту, ведёт свою партию. Найди эту нить!

Денис слушал, и знакомый, леденящий холод снова начал сковывать его изнутри. Но на сей раз это был не страх физической боли. Это был страх иного рода – тяжелой, невыносимой ответственности, страшной тайны, в которую он теперь был посвящен и которую должен был раскрыть.

— Государь.. я.. я всего лишь мичман, штурман, – попытался он возразить, чувствуя всю нелепость своих слов. – Я не сыщик, не агент. Я не умею этого делать.

— Ты – умный и живучий калмык, который сумел не сломаться даже в застенке, – жестко, без колебаний прервал его Пётр. – Ты знаешь языки: английский, голландский, латынь. Ты знаешь морское дело, а значит, знаешь и порт, и всех, кто в нем крутится. И у тебя, – царь ткнул себя указательным пальцем в висок, – здесь не пусто. А сейчас появилось кое-что поважнее любых чинов и связей при дворе. – Он снова ткнул пальцем, теперь ему в грудь. – Мое доверие. И моя воля. Ты будешь моими глазами и ушами там, куда не дотянутся руки моих генерал-полицмейстеров и фискалов. Ты будешь моей тайной. Молчаливой, невидимой и верной. А сейчас пройдешь обучение при Тайной канцелярии. Будешь слушать и запоминать всё, что тебе скажут. Столько, сколько надо.

— Так точно, государь!

— В Архангельске будешь смотреть зело внимательно и применять всё то, чему сейчас обучат. Ясно?

Денис поднял голову и встретился с его взглядом. В глазах Петра не было ни просьбы, ни прощения. Была только железная, не знающая сомнений решимость человека, привыкшего, чтобы его приказы исполнялись. И впервые за всё это страшное время, сквозь боль и страх, Денис почувствовал в глубине души нечто иное – острый, почти дерзкий вызов. Ему дали шанс. Не просто выжить, а действовать. Не быть жертвой, а стать орудием. Пусть пешкой, но пешкой, которой доверили ход.

— Ясно, государь.

— Хорошо. Завтра приступаешь к обучению. Ни слова. Ни о браслете, ни о наших разговорах. Отчитываться будешь только лично мне, через доверенных людей. Их узнаешь позже. Задание понятно?

— Совершенно понятно, ваше величество.

— Тогда ступай. Служи, калмык, увидим, чего стоишь! И запомни раз и навсегда, Калмыков, – голос Петра внезапно стал тихим, вкрадчивым и невероятно опасным, – если подведёшь меня во второй раз, если окажешься снова слепым или глупым, то дыба в застенке покажется тебе детской колыбелью. Если предашь, хотя бы мыслью.. твоя смерть будет долгой, и я найду для неё самые изощренные средства. Но если справишься.. если послужишь верой и правдой, то Россия не забудет. И я не забуду. Ступай!

Денис, превозмогая боль, поднялся со стула, сделал низкий, по-военному четкий поклон и, не поднимая глаз, вышел из кабинета. Он снова шёл по коридорам, но теперь его шаги, хоть и отдававшиеся болью в каждом суставе, были твёрже. В душе бушевал странный, незнакомый вихрь. Ледяной страх от слов, сказанных царем, смешивался с горькой решимостью. Унижение и отчаяние от перенесенных им лютых мучений уступали место проблеску новой, страшной, но своей цели. Он был пешкой, которую только что передвинули с его поля на новое, тёмное и неизведанное. Игра, в которой ставкой была его жизнь, а может, и нечто большее, только начиналась.