Верой и Правдой

Глава 8

Денису Спиридоновичу часто снился один и тот же сон. Его давнее проклятье. Первым в сознание возвращалось ощущение боли. Но это была уже не та острая, раздирающая агония, что рвала тело на куски. Во сне боль была глухая, всеобъемлющая, гудящая в каждой кости, каждом сухожилии, в самой глубине черепа. Боль, ставшая новой, ужасной нормой существования. Он лежал лицом вниз на холодных, шершавых каменных плитах, чувствуя их леденящий холод щекой. Стылый камень был липким от чего-то – от его же пота, слюны, крови. Двигаться он не мог. Тело не слушалось, оно было разбито на тысячу частей и собрано обратно небрежной, злой рукой.

Затем до него донеслись звуки. Скрип чьих-то шагов – не тяжелый, грубый топот палачей, а более легкий, размеренный шаг. Приглушенный говор. Он не мог разобрать слов, голос был знакомым, но в его помутневшем сознании он не находил опознавательных знаков. Потом шаги приблизились и затихли где-то совсем рядом.

— Поднять его. Посадить.

Голос был спокойным, властным, лишенным той театральной жестокости, что была у следователя, и обыденной грубости служителей. В нем звучала привычка командовать, но не терзать. Денис почувствовал, как чьи-то сильные руки – не слишком небрежно, но и без тени жалости – впиваются ему под мышки и грубо поднимают с пола. Ноги, как плети, волочились по камню. Его посадили на табурет, что всегда стоял в углу комнаты для пыток, и прислонили спиной к холодной, влажной стене. Голова бессильно откинулась назад, и он уставился в закопченный сводчатый потолок, где в темных углах вилась паутина.

— Очнулся, калмык?

Тот же голос. Теперь Денис узнал его. Узнал, и новая, леденящая волна страха, смешанного с дикой, невероятной надеждой, пронзила его сквозь туман боли. Он медленно, с неимоверным усилием опустил подбородок и повел глазами.

Перед ним, в двух шагах, стоял сам царь. Петр Алексеевич. Он был в том же простом темно-зеленом мундире Преображенского полка, в котором Денис видел его на ассамблее в Летнем саду. Государь стоял, чуть склонив голову набок, заложив большие руки за спину. Его лицо, освещенное колеблющимся светом двух свечей в настенных подсвечниках, казалось усталым и сосредоточенным. Но в глазах, пронзительных, всевидящих глазах, не было ни гнева, ни ярости. В них горел холодный, аналитический огонь, такой же, каким он, должно быть, разглядывал неисправный механизм или изучал чертеж нового корабля.

— Го.. сударь.. —хрипел Денис во сне. Его гортань, разорванная криками, отказывалась служить, выдавая лишь хриплое, беззвучное шипение. Губы, потрескавшиеся и распухшие, не слушались.

Пётр не сделал никакого жеста, лишь слегка поднял бровь. Один из двух дюжих служителей, стоявших теперь навытяжку у двери, словно по незримому приказу шагнул вперед, взял с края стола деревянный ковш, зачерпнул воду из медного таза, стоявшего в углу, и поднес его к губам Дениса.

Денис пил. Сначала жадно, судорожно, давясь и обливаясь, потом, собрав остатки воли, медленнее, ощущая, как прохладная, отдававшая железом вода смывает со рта соленый привкус крови и возвращает ему хоть какое-то подобие человеческих ощущений. С каждой глотком боль в теле, до того приглушенная шоком, проявлялась все яснее и четче, но вместе с ней возвращалось и сознание, способность мыслить, пусть и сквозь густую пелену страдания.

Пётр наблюдал за этим, не отрываясь. Когда Денис отпил, царь сделал едва заметное движение подбородком, и служитель отошел на прежнее место.

— Ты настаиваешь, что невиновен, – произнес Пётр ровным голосом, не спрашивая, а констатируя. – Каждый второй, кто попадает в эти стены, настаивает на том же. Но я помню тебя, Калмыков. Помню тот экзамен. Когда ты, слуга, подсказывал барину, Максимке Спафариеву. И когда тебя выдернули вперед, ты ответил на все мои вопросы без единой запинки. О дифференциальном исчислении. О тригонометрических таблицах. О проклятой магнитной аномалии у Новой Земли!

Денис молчал, не понимая, к чему ведет государь. Воспоминание об экзамене, о той давней, почти забытой победе, казалось сейчас чем-то нереальным, происшедшим с другим человеком в другой жизни.

— Знаешь, что я ненавижу пуще смертного греха? – Петр медленно прошелся по комнате, его тень, громадная и угловатая, металась по стенам, ложась на тёмные дубовые брусья дыбы, на свернутые кольцами веревки, на железные крючья. – Бесполезность. Бестолковость. Тупость! Когда человек, имеющий две руки и голову, не может или не хочет научиться чему-то стоящему. И ещё.. – он резко обернулся, и его взгляд снова впился в Дениса, – я терпеть не могу, когда меня держат за дурака. Ты думаешь, я поверю, что человек, в чьей голове свободно уживаются логарифмы, интегралы и проекции меркаторской сетки, способен на такое.. примитивное, деревенское злодейство? На подброс отравленной безделушки, будто он ведьмак из глухой деревни? Это слишком глупо. Слишком на виду. Слишком.. очевидно.

Он подходил всё ближе, и Денис увидел в его глазах не гнев, а скорее досаду и холодную ярость, направленную не на него, а на кого-то другого, невидимого.

— Нет. Здешние методы хороши для стрельцов и мелких воришек. Здесь же что-то иное. Через тебя хотят ударить. Меня хотят в чем-то убедить. Напугать. Или, что вероятнее, отвлечь от чего-то более важного. Главный вопрос – кто? И следующий – зачем?

Пётр остановился прямо перед ним, так близко, что Денис почувствовал запах, исходивший от него – смесь дорогого голландского табака, свежего дерева, пота и чего-то металлического, оружейного. Царь наклонился, и его лицо оказалось на одном уровне с лицом Дениса.

— Я задам тебе три вопроса. Смотри же. Если соврешь – я сам, без палачей, сверну тебе башку. Если скажешь правду.. возможно, ты еще будешь мне полезен. Понял?

Денис, собрав все силы, кивнул. Движение отозвалось огненной болью в шее и плечах.

— Первый, – голос Петра стал тише, но оттого еще весомее. – Ты занимался колдовством? Наводил порчу, читал заговоры, знался с нечистой силой, чтобы погубить княжну Кантемир?

Вопрос, заданный так прямо, без околичностей, прозвучал почти нелепо. Денис заставил свои опухшие губы шевельнуться.

— Нет, государь. Никогда. Я.. я в Бога верую. И в науку. Я не знаю, как это делается. Да и не верил никогда.

Он смотрел прямо в глаза Петру, и, казалось, тот ищет в его взгляде малейшую тень лжи. Через несколько томительных секунд царь медленно выпрямился.