Страница 129 из 134
Он думал о власти. О том, как она уродует людей, даже самых лучших. О том, как трудно остаться честным, когда вокруг плетутся интриги. О том, что правда часто бывает не одна, а их много, и каждая – со своей колокольни. И о том, что Денис Калмыков, при всей своей честности и прямоте, мог и не знать всей правды. Мог так и остаться пешкой в большой игре, где настоящие игроки укрылись в тени.
А ещё он думал о той женщине, с которой только что говорил. О её уме, прозорливости, о том, что она, должно быть, многое видела. И о многом молчала всю свою жизнь. Сколько таких умных, тонких, наблюдательных людей гибнет или прозябает в безвестности при дворе, где ценятся не ум и честность, а ловкость и умение угодить? И сколько ещё таких откровений, способных перевернуть всё с ног на голову, останутся невысказанными, уйдут вместе с их обладателями в могилу?
Карета подъехала к дому у набережной. Ломоносов, кряхтя, выбрался наружу, поднялся в свой кабинет и долго сидел у окна, глядя на заснеженную Неву, на огни противоположного берега. В руке он вертел перо, но писать не мог. Мысли не складывались в строки, образы расплывались. Он думал о браслете, о «Даре Феникса», о Голицыне, о Калмыкове, о той неведомой сопернице, чья тень вдруг выплыла из тьмы прошлого. И о том, что история, которую он считал почти законченной, на самом деле имеет ещё и другие, скрытые измерения. Измерения, куда нет хода ни учёным изысканиям, ни логическим построениям. Только – смутные догадки да отголоски давно утихших страстей.
«Вот она, цена власти, – подумал он. – Вечное одиночество и невозможность отличить друга от врага, правду от вымысла. И сколько бы мы ни бились над расшифровкой старых шифров, сколько бы ни перебирали архивы, подлинная правда человеческих отношений ускользает от нас, как вода сквозь пальцы. Остаются лишь легенды о браслетах. А истина – она где-то там, в темноте, вместе с тенями тех, кто мог бы рассказать, да уже не расскажет никогда».
Он вздохнул, отложил перо и подошёл к этажерке, где стояла небольшая шкатулка. В ней лежали его собственные записи, сделанные когда-то по памяти, спустя годы после той давнишней встречи с Калмыковым. Он открыл крышку, перечитал несколько строк и закрыл снова. Добавлять сегодняшний разговор он не стал. Пусть эта тайна останется между ним и той дамой. Может быть, когда-нибудь, через много лет, другой историк докопается до истины. А может, и не докопается. И то, и другое было вероятно в какой-то степени. И одинаково печально.